Она была все еще в простом черном одеянии, что надела для службы, лишенном красок или украшений, за исключением серебряного креста (креста?), что висел у нее на груди. Ее волосы были незатейливо заплетены в две длинные косы. Вуаль она откинула на спину. Моргауза сделала шаг вперед и остановилась, одной рукой опираясь на высокую спинку кресла, а другую пряча в складках черных одежд. Безмолвно и неподвижно она ждала, пока придворная дама заложит засов на двери и тяжелой мерной поступью проследует через комнату, чтобы выйти через маленькую внутреннюю дверку. Когда дверка отворилась, Мордред мельком углядел сваленные в кучу скамеечки и кресла, и блеск серебра, прикрытого грудой занавесей. Кто-то быстро произнес неразборчивые слова, и на неизвестного тут же шикнули. Дверь тихо затворилась, и он остался наедине с королевой.
Он стоял неподвижно, выжидая, когда она сделает первый шаг. Королева повернула голову и застыла в изящной позе, давая повиснуть молчанию. Свет от окна скользил в тяжелых складках ее подола, подрагивал на королевиной груди серебряный крест. Внезапно, как бывает с пловцом, вынырнувшим из водных глубин, чтобы глотнуть воздуха, Мордред ясно увидел две вещи: побелевшие костяшки пальцев, скомкавших темную материю, и вздымавшуюся и опадавшую в такт участившемуся дыханию грудь. Выходит, она тоже ждала этой беседы далеко не с невозмутимым самообладаньем. Она была так же напряжена, как и он сам.
Увидел он и другое. Отметины в штукатурке там, откуда поспешно убрали занавеси; светлые пятна на полу, где лежали ковры. Едва различимые на полу царапины, там, откуда были вытащены и свалены во внутреннем покое кресла, столики и напольные подсвечники-треножники — обстановка, достаточно легкая, чтобы с ней могли управиться женщины, — вместе с подушками и серебром, и прочими предметами роскоши, без которых Моргауза не мыслила себе жизни. Вот она — уловка ведьмы. Снова, как было в ее обычае, Моргауза подготовила декорации. Простые черные одежды, голый промозглый покой, отсутствие прислуги — королева Оркнейская все еще беспокоилась о том, что будет доложено Артуру и что найдут в ее обиталище сыновья Им следовало видеть в ней одинокую узницу, которую притесняют в ее унылом и скорбном заточении.
Этого оказалось достаточно. Страх Мордреда поблек Он отвесил церемонный придворный поклон, после чего спокойно выпрямился и стал ждать, по всей видимости, нимало не смущенный молчаньем и испытующим взором королевы.
Та уронила руку со спинки и, подобрав другой рукой тяжелую юбку, проплыла вперед и опустилась в кресло. Королева разгладила на коленях складки платья, сложила поверх них руки, такие белые на фоне черной материи, и лишь тогда подняла голову и медленно оглядела юношу с головы до ног. Тут он увидел, что для встречи она надела золотой обруч, корону малых королевств Лотиана и Оркнейских островов. Жемчуга и цитрины в оправе белого золота поблескивали на красноватом золоте ее волос.
Когда стало наконец ясно, что он не испытывает ни благоговения, ни смущенья, королева снизошла до того, чтобы заговорить:
— Подойди ближе. Сюда, так мне будет лучше тебя видно. Гм. Да, очень хорошо. “Принц Мордред”, так, мне сказали, теперь тебя величают. Краса Камелота и исполненный надежд меч на службе Артура.
Он снова поклонился, но не произнес ни слова. Губы королевы подобрались.
— Так, выходит, он тебе рассказал?
— Да, госпожа.
— Правду? И он посмел? — Голос ее стал резок от презренья.
— Его слова были похожи на правду. Никто не станет выдумывать такую историю, чтобы потом ею похваляться.
— Ах вот как, юный змей умеет шипеть. Я думала, ты мой преданный слуга, Мордред — сын рыбака.
— Я был им, госпожа. Чем я тебе обязан, того я не отрицаю. Но того, чем я обязан ему, я также не стану отрицать.
— Минутная похоть, — надменно бросила она. — Мальчишка после первой в его жизни битвы. Неиспытанный щенок, который бегом бросился к первой же женщине, стоило ей только свистнуть.
Молчание. Ее голос стал на толику громче:
— Это он тебе рассказал?
— Он рассказал мне, что я его сын, — Мордред говорил, осторожно подбирая слова, и голос его был почти бесцветен, — зачатый в неведении с его сводной сестрой после битвы при Лугуваллиуме. Что сразу после этого ты умудрилась женить на себе короля Лота, который должен был стать супругом твоей сестры, и вместе с ним уехала как его королева в Дунпельдир, где и был рожден я. Что король Лот, узнав о рождении ребенка, слишком скором после свершения свадьбы, и страшась воспитать того, в ком подозревал бастарда Верховного короля, отдал приказ умертвить меня, для чего велел утопить всех младенцев Дунпельдира, а вину за это детоубийство возложил на Верховного короля. Что ты, госпожа, помогала ему в этом деле, зная, что уже отослала меня в безопасное место на островах, где Бруду и Суде было уплачено за то, чтобы они воспитывали меня.
Она подалась вперед, руки ее вцепились в подлокотники кресла.
— А Артур сказал тебе, что он тоже желал твоей смерти? Это он тебе сказал, Мордред?
— Ему не было нужды об этом говорить. Мне и так следовало бы это знать.
— Что ты имеешь в виду? — резко спросила королева. Мордред пожал плечами.
— Это было бы только разумно. Верховный король надеялся родить других сыновей — от законной своей королевы. Зачем ему желать сохранить мне жизнь, незаконнорожденному, да еще рожденному его врагом? — Он взглядом бросил ей вызов. — Ты не можешь отрицать, что ты ему враг и что Лот был ему врагом. Вот почему ты сохранила мне жизнь, так ведь? А я ведь все удивлялся, зачем ты платила Бруду и Суле. чтобы они воспитывали сына Лота. И я был прав, что удивлялся. Ты ни за что не стала бы содержать сына Лота от другой женщины. Была ведь одна по имени Мача? Женщина, чьего новорожденного сына положили в мою колыбель, чтобы этот младенец навлек на себя ярость и меч Лота, а сам я мог бежать его гнева?
На мгновенье в покое повисла мертвенная тишина. Откинувшись на спинку кресла, королева побледнела как полотно, потом наконец сказала, оставив без вниманья последние его слова:
— Итак, я уберегла тебя от мести Лота. Это ты знаешь. Ты это признаешь. Что ты сказал только что? То, чем ты обязан мне, ты отрицать не станешь. Выходит, ты обязан мне своей жизнью. Дважды обязан, Мордред, дважды. — Она снова подалась вперед, голос ее завибрировал: — Мордред, я твоя мать. Не забывай этого. Я тебя родила. Ради тебя я страдала…
Взглядом он остановил ее речь. У нее было лишь мгновенье, в которое она успела подумать, что любой из ее сыновей от Лота уже стоял бы на коленях у ее ног и умолял бы о прощении. Но не этот. Не Артуров сын.
