— Если потребуется помощь, — вмешался Долговязый, — вы только кликните меня.
Теперь Габриэль уже не могла поднять мешок с мукой или охапку хвороста — кто-нибудь из погонщиков тут же оказывался рядом с желанием обязательно помочь. Только Дэмиен Кингсли позволял себе насмешки и ухмылки, и это ей очень не нравилось. И он, и многие погонщики теперь, конечно, припоминали, сколько раз, будучи Шкетом, она оставалась с шотландцем наедине.
Больше всего, однако, удивляло Габриэль отношение к ней Кингсли. Такой терпимости с его стороны она никак не ожидала. Он даже на свой лад забавлялся такой ситуацией. Габриэль видела, что после разговора с ней на берегу он о чем-то беседовал с Дрю, после чего тот бросил на девушку загадочный быстрый взгляд, вскочил в седло и поехал в ночной дозор. Кингсли, заметив ее, насмешливо фыркнул и зашагал прочь. Габриэль ничего не понимала.
С тех пор Кингсли редко бывал в лагере. Несмотря на возражения тех, кто опасался за его жизнь, он снова и снова отправлялся на разведку. Иногда он отсутствовал почти целый день и появлялся только к вечеру, чтобы отдать необходимые распоряжения.
А самым заветным желанием Габриэль было снова обрести прежнюю близость с Дрю, но она опасалась, что это уже невозможно.
Хотя все неуклюже старались ей помочь, весь день она была занята. Даже слишком. В ее фургоне расположились уже три новорожденных теленка, которых, смущаясь, поручили ее заботам погонщики. Сэмми уже достаточно подрос, чтобы находиться рядом с матерью, но каждый вечер Габриэль надо было отыскивать для других телят их матерей, и ей пришлось привязать им на рога разноцветные лоскутки. Верный принял на себя обязанность охранять телят и загонял их обратно в фургон, чтобы они куда-нибудь не убрели. Билли Бонс тоже требовал ее внимания и, конечно же, Сэмми — не говоря уже о вечно голодных погонщиках.
Дни в постоянных хлопотах проходили быстро, но душевное одиночество становилось все глубже и острее, все больнее и пронзительнее. Кингсли не скрывал, что постарается как можно скорее нанять нового повара, и время текло неумолимо, как песок в песочных часах…
Габриэль оторвала взгляд от сковородок и увидела, что в лагерь галопом скачет Кингсли. Это значит, что он узнал важные новости. Его быстро окружили свободные от дежурства погонщики. Она тоже неуверенно подошла ближе.
— Военные говорят, что дали хорошую взбучку индейцам киова… Лейтенант утверждает, что армия одержала славную победу, — добавил Кингсли довольно сухо. — Ну, военные всегда так говорят, даже когда им хвост накрутят, но они утверждают, что опасности больше нет. По крайней мере, со стороны беглых индейцев.
Погонщики радостно зашевелились.
— А это значит, что мы теперь можем жить вольготнее и отменить ночные дежурства.
Погонщики обрадовались еще больше.
— Только это не значит, что не существует других опасностей. Шайенны вышли на тропу войны, да и другие племена не прочь украсть корову-другую, так что смотрите в оба.
Ковбои закивали в знак согласия.
— Поеду вперед и оповещу остальных, — продолжал Кингсли, наливая себе кружку кофе. — Дэмиен в дозоре?
— Дэмиен, Скотти, Долговязый и Хэнк, — доложил Терри Кингсли.
При упоминании о шотландце Кингсли глянул на Габриэль. Она изо всех сил старалась не покраснеть, но безуспешно, — и отвернулась, желая скрыть навернувшиеся слезы. Это было ужасно унизительно. Шкет ни за что бы не расплакался. И все же, отчаянно борясь с волнением и удивляясь, почему раньше таких затруднений не возникало, новость, сообщенную Керби, Габриэль встретила с облегчением. Она опасалась за Дрю — да и за всех погонщиков, когда они уезжали за пределы лагеря.
Мужчины мало-помалу занялись игрой в покер. Теперь, когда непосредственная угроза нападения индейцев миновала, Габриэль решила по вечерам приучать Билли Бонса к верховым поездкам. Дни были долгие, темнота наступала поздно, поэтому у нее оставались по крайней мере два светлых часа. Ей необходимо было на время укрыться от пытливых или влюбленных взглядов. Найдя седло в хозяйственном фургоне, она взнуздала Билли, который тоненько ржал от возбуждения. Теперь конь выглядел совсем иначе, бока у него округлялись, шкура блестела от частого соприкосновения со скребницей. Очевидно, Билли и сам чувствовал, что стал настоящим красавцем.
Верный, повизгивая, запросился с ними. Все телята были отведены к матерям, напились молока и улеглись на землю спать. Только Сэмми не ложился, демонстрируя свою независимость.
— Ладно, — сказала Габриэль Верному, — но не отставать от меня ни на шаг.
Верный легонько вильнул хвостом в знак согласия, а затем внимательно стал наблюдать, как хозяйка без особой ловкости забралась в седло. Искусства изящно и легко садиться на лошадь Габриэль еще не постигла. Она вздохнула, подумав, что у нее слишком мало времени для практики. Когда лошадь подкидывала задом, всадница тяжело оседала на круп.
— Мисс, мэм, э… — Долговязый загородил дорогу Билли. — Опасно вам выезжать одной.
Никто о ней не беспокоился, когда она была некрасивым, грязным парнишкой.
— Да ведь киова больше нет, — отвечала она.
— Все равно, мисс Габриэль, кругом полно разных негодяев.
— Но со мной Верный, — возразила она, чувствуя себя пленницей.
— Тогда я поеду с вами, — объявил погонщик с надеждой во взгляде.
Притворно потупившись, девушка прибегла к предлогу, который должен был убедить Долговязого.
— Я… гм… нуждаюсь в некотором уединении.
Бронзовое лицо полукровки застыло от смущения.
— Но вы недалеко уедете?
— Нет, недалеко, — соврала она так убедительно, как могла. Шпоры Габриэль не носила. С ними, конечно, удобнее, но все равно жестоко пускать их в ход. Вместо этого она дернула поводья, и Билли тотчас ее понял. Он припустился легкой рысцой. Верный бежал следом.
Габриэль ехала вперед и вперед. С обязанностями на сегодня покончено, все поужинали, и на тлеющих угольях стоит котел со свежим кофе для тех, кто придет с дежурства. Она даже испекла подовый хлеб на следующий день — чтобы погонщикам было что пожевать во время перегона.
Габриэль старательно примечала дорогу. Ее бросало в дрожь при мысли, что можно потеряться в. этих бескрайних просторах, но ей просто необходимо было уехать. Чтобы подумать, наметить план.
Пока что все ее планы кончались крахом. Никогда нельзя солгать единожды, думала она, даже малюсенькая ложь из самых благих побуждений может разрастись в огромный глубок лжи и не правды. Неудивительно, что Дрю ненавидит, когда лгут. Но почему все-таки он так болезненно к этому относится? Явно, что ему лгали и он пострадал от этой лжи. Но кто его обманул?
