Оскар зажег сигарету и всунул ее в рот коллеге. "Молодец", - сказал он.
Феликс лежал, закрыв глаза, и почти не дышал. Доктор Антонеску не отходил от него. Другим больным было разрешено лечь на спину. Все они с немым вопросом глядели на доктора Имре: "Выживет?" Имре пожал плечами, закрыл глаза и сидел молча, вдыхая дым сигареты, прилипшей к нижней губе. Несколько посторонних тихонько заглянули в лазарет, среди них арбейтдинст Фредо.
- Я вижу, бормашина вам больше не нужна, - шепотом сказал он. Через несколько минут Бронек пришел за бормашиной и унес ее в контору. Фредо тем временем с должной дипломатичностью сообщил писарю и Хорсту, что выбрал им подходящего парня для услуг. Они оглядели Бронека и удовлетворенно кивнули, увидев крепыша, довольно чисто одетого и смышленого на вид. Держался он скромно, понимал по-немецки, сказал, что умеет стряпать, и на пробу отлично вычистил сапоги Хорста.
- По-моему, пусть приступает хоть с сегодняшнего дня, - усмехнулся писарь. - Главное, что он не грек! А что скажет староста лагеря?
Вместо ответа Хорст сел к столу, взял чистую нарукавную повязку и красиво написал на ней по-немецки "Laufer" ("Рассыльный"). Он был горд, что у него теперь есть вестовой, как подобает "почти офицеру" и главному среди заключенных.
- Парень, - поучал он Бронека, надевая ему повязку, - надеюсь, ты оценишь наше доверие. "Laufer" происходит от слова "laufen" нем.)>. Бегать - значит быстро двигаться, быть деятельным, активным. Бегать - значит не рассиживаться, не бездельничать, не валяться, не лодырничать. Бегать - это не только движение, это мировоззрение, понял?
- Jawohl! - сказал молодой поляк с кошачьими глазами и усмехнулся.
* * *
В бараках выдавали хлеб - по буханочке на четверых - и колбасу из конины - по четыре ломтика на человека. Бывший кельнер Франта, раздавая порции в четырнадцатом бараке, громко ржал по-лошадиному, намекая этим на происхождение колбасы. Вечером в конторе Зденек услышал песенку, пользовавшуюся большим успехом у заключенных немцев. Двое немцев пришли в гости к писарю, получили по порции колбасы и запели: "Мамочка, купи мне лошадку"{12}. Последняя строчка этой песенки "Лошадку я хотел, но не такую..." была слегка переделана и содержала жалобу на мизерность порции.
Писарь так смеялся, что у него даже запотели очки. Он выпил с гостями по рюмочке шнапса. Потом взглянул на бутылку и вдруг хлопнул себя по лбу, вспомнив того, от кого получил ее, - Фрица. Спровадив гостей, Эрих направился в двадцать второй барак - проверить, внял ли новый блоковый его предостережению и раздал ли честно все порции.
По дороге он встретил Лейтхольда, который запирал калитку женского лагеря. Рабочие из абладекоманды принесли корзины с хлебом и колбасой и поставили их возле калитки. Потом им было велено повернуться направо кругом и убираться вон. Из женских бараков к калитке поспешили блоковые, Лейтхольд отпер калитку, девушки внесли корзины в лагерь, и эсэсовец опять повесил замок.
- Утром в шесть поверка! - крикнул он им. - Вы, писарь, тоже будьте готовы в шесть. Правда, надзирательница вам не доверяет, но я лично думаю, что могу положиться на вас и в этом деле.
- Ehrensache! - прохрипел писарь (это, мол, "дело чести") и старался дышать так, чтобы Лейтхольд не учуял запаха шнапса. - Сегодня мы выполнили приказ - построили семь бараков. Хорошо, если бы вы, герр кюхеншеф, походатайствовали в комендатуре о небольшом поощрении для добровольцев. Добавочная порция супа или что-нибудь в этом роде. Это очень помогло бы сохранить трудовую дисциплину на сегодняшнем высоком уровне...
- Schon gut, na ja... - бормотал новый эсэсовец, думая о том, что, быть может, он роняет свое достоинство, разговаривая с заключенным, хотя бы и с влиятельным писарем. - Я сделаю, что смогу.
- Тысяча благодарностей! - прохрипел писарь, почтительно наклонив голову и стараясь не дышать на собеседника.
В комендатуре было так жарко, что Лейтхольд еще в дверях оттянул рукой воротник френча.
- Сними-ка этот фюреровский мундир, - приветствовал его Копиц. Он был, как обычно, в рубашке, из рукавов и у воротника выглядывала фуфайка. Рапортфюрер сидел, наклонясь над миской гуляша, состряпанного Дейбелем из казенной колбасы. Время от времени Копиц поднимал голову, утирал пальцем усы и брался за нож и хлеб. Набросав кусочки хлеба в густой красный соус, он снова наклонялся над миской и, чавкая, орудовал ложкой.
Лейтхольду тоже дали обильную порцию, хотя он клялся, что колбасы уже видеть не может, так как, присутствуя сегодня при развеске порций в лагерной кухне, съел ее граммов четыреста. Но, не желая обидеть Дейбеля, приготовившего это блюдо, он расстегнул ворот и принялся за еду.
Копиц опять был в хорошем настроении. Визит Россхауптихи прошел благополучно. Прощаясь, надзирательница вскользь упомянула о том, что среди заключенных есть одна смуглая девчонка, которую она, Россхаупт, избрала себе в секретарши. Сказано это было отрывисто, с хмуро деловым видом, в обычной манере Кобыльей Головы, но у прожженного рапортфюрера все же возникло некое подозрение, и оно его обрадовало. Боже, как бы ему хотелось узнать об этой противной "соратнице" что-нибудь неблаговидное! Женщины в лагере - досадная обуза для Копица. До сих пор в такие маленькие лагеря, как "Гиглинг 3", женщин вообще не посылали, потому что с ними одна морока. Правда, Россхауптиха, видимо, сумеет поддерживать порядок. А если из-за какой-то там смуглой девчонки-секретарши она еще окажется в руках рапортфюрера, бояться будет совсем нечего... Только бы кюхеншеф не натворил глупостей!
- Слушай-ка - с полным ртом обратился Копиц к Лейтхольду. - Говорят, сегодня днем, на осмотре девушек, ты с них глаз... виноват, глаза не сводил. Это верно?
Лейтхольд зарделся, как обычно - у него покраснела лишь одна щека.
- Вздор! - пробормотал он. - Это все Россхауптиха болтает. Я усвоил твое наставление: для меня существуют номера, только номера!
- Дай бог! - продолжая жевать, сказал Копиц. - Дейбель и я тертые калачи. В свое время и мы потешались, когда нам впервые доверили хефтлинков, и считали, что можно делать с ними все, что нам вздумается. Иной раз, бывало, совсем запаришься, и даже перед глазами круги, а, Руди?
Он громко рассмеялся, а Дейбель небрежно махнул рукой.
- Но посмотри на нас сейчас, - продолжал Копиц. - Перед тобой закаленные бойцы, зрелые немецкие мужи, как говорит фюрер, которые стоят выше всяких там мелких утех с заключенными. Некоторые наши коллеги любят обрабатывать узников в одиночку, но ведь это так утомительно! Когда проторчишь тут годы и годы, все это приедается и набивает оскомину. Те же, кто забавляется с заключенными иначе, да еще с неарийскими девками, те всегда плохо кончают; в нашем деле они недолго протянут. - Рапортфюрер усмехнулся, протянул здоровенную ручищу через стол, ухватил Лейтхольда за борт френча и притянул его поближе. - Я, конечно, не говорю, что мы с Дейбелем воплощенные ангелы, у нас тоже есть свои утехи, но, понимаешь ли, более утонченные. И мы иной раз позабавимся, но при этом никогда не забываем о будущем... - Копиц поднес руку к лицу Лейтхольда и задвигал пальцами у него перед носом. - Пети-мети, понял? Это самая большая утеха!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
