Видишь, как он перевирает твои слова и приказания — клеветники должны быть наказаны, а не Он. В ставке хотят отделаться от Него (этому я верю), — ах, это все так омерзительно! — Всюду враги, ложь. Я давно знала, что Дж. ненавидит Гр. и что Преображ.[301] клика потому меня ненавидит, что чрез меня и Аню Он проникает к нам в дом.
Зимою Дж. показал эту бумагу Воейк., прося передать ее тебе, но тот отказался поступить так подло, за это он ненавидит Воейк. и спелся с Дрент. — Мне тяжело писать все это, но это горькая истина. — А теперь Самарин к ним присоединился ничего доброго из этого выйти не может.
Если мы дадим преследовать нашего Друга, то мы и наша страна пострадаем за это. — Год тому назад уже было покушение на Него, и Его уже достаточно оклеветали. — Как будто не могли призвать полицию немедленно и схватить Его на месте преступления — такой ужас! Поговори, прошу тебя, с Воейковым об этом, — я желаю, чтобы он знал о поведении Джунк. и о том, как он извращает смысл твоих слов. Воейков, который не глуп, может разузнать многое про это, не называя имен. — Не смеют об этом говорить! — Не знаю, как Щерб. будет действовать очевидно, тоже против нашего Друга, следовательно, и против нас. Дума не смеет касаться этого вопроса, когда она соберется; Ломан говорит, что они намерены это сделать, чтобы отделаться от Гр. и А. — Я так разбита, такие боли в сердце от всего этого! — Я больна от мысли, что опять закидают грязью человека, которого мы все уважаем, — это более чем ужасно[302].
Ах, мой дружок, когда же наконец ты ударишь кулаком по столу и прикрикнешь на Дж. и других, которые поступают неправильно? Никто тебя не боится, а они должны — они должны дрожать перед тобой, иначе все будут на нас наседать, — и теперь этому надо положить конец. Довольно, мой дорогой, не заставляй меня попусту тратить слова. Если Дж. с тобою, призови его к себе, скажи ему, что ты знаешь (не называя имен), что он показывал по городу эту бумагу и что ты ему приказываешь разорвать ее и не сметь говорить о Гр. так, как он это делает; он поступает, как изменник, а не как верноподданный, который должен защищать друга своего Государя, как это делается во всякой другой стране. О, мой мальчик, заставь всех дрожать перед тобой — любить тебя недостаточно, надо бояться тебя рассердить или не угодить тебе! Ты всегда слишком добр, и все этим пользуются. Это не может так продолжаться, дружок, поверь мне хоть раз, я говорю правду. Все, кто к тебе искренно привязан, жаждут того, чтобы ты стал более решительным и сильнее бы показывал свое недовольство; будь более строг — так продолжаться больше не может. Если бы твои министры тебя боялись, все шло бы лучше. — Старик Горем, тоже находит, что ты должен быть более уверенным в себе, говорить более энергично и строго, когда ты недоволен.
Как много слышно здесь жалоб против ставки и приближенных Н.!
Теперь о другом деле — не знаю, как это хорошенько объяснить, не стану называть имен, чтобы никто не пострадал.
Эриванцы прямо молодцы, всюду, где трудное место, — их посылают и приберегают их к концу, так как очень в них уверены. — Теперь намереваются отнять у них офицеров и разместить их по другим полкам, чтобы исправить последние. — Это совершенно несправедливо и приводит их в отчаяние. — Если ты отнимешь у них старых офицеров, то полк уже не будет тем, чем был. — Они и без того много потели убитыми, ранеными и взятыми в плен. Прошу тебя, не позволяй так погубить полк и оставь этих офицеров, они любят свой полк и поддерживают его славу. Это делают с другими офицерами 2-й бригады, и они боятся, что их очередь настанет, и это мучит командира и всех, но они не смеют ничего сказать, не имеют права — поэтому они хотят, чтобы их шеф об этом знал и не позволил бы взять их боевых офицеров в другие полки. “Мы сумеем постоять за государево дело в рядах родного полка, не задумаемся сложить свои головы за него. — Это дело настолько неотложно. что нужно торопиться, пока наше родное гнездо не успели разорить. Думаю, что на такое внимание полк имеет некоторое право, не в пример прочим, за свою боевую службу в прошлом, а о настоящем говорит приказ по дивизии. Всю тяжестъ арьергардных боев, с 31-го мая по 6 июня, полк вынес на своих плечах, что признано свыше”. Только не давай Н. или другим догадаться, что полк просил об этом, инааче они пострадают за это. Пожалуйста, постарайся сделать что-нибудь и дай мне ответ. Они очень волнуются. Оттуда прислали сюда очаровательного младшего офицера с письмом.
Должна кончать, курьер ждет.
Благословения и поцелуи без конца от твоей
Женушки.
А. целует твою руку. Прости это безобразно скучное письмо.
Ц.С. 22 июня 1915 г.
Мой родной, любимый,
Я боюсь, что письмо, которое я так поспешно сегодня тебе написала, доставило тебе мало удовольствия, и жалею, что не успела прибавить чего-нибудь приятного. — Было большой радостью получить твою телеграмму из Беловежа. — Я уверена, что тебе было приятно увидать эти чудные леса, хотя грустно, конечно, быть в старых, знакомых местах и в то же время сознавать, что ужасная война свирепствует недалеко от этого мирного местечка.
Сегодня утром я в своих дрожках поехала с Алексеем в наш лазарет, — мы оставались там более 2-х часов. — Разговаривала с ранеными, сидела в лазарете с рукодельем, а затем в саду, пока другие играли в крокет. — Мое сердце было плохо и сильно болело, — вероятно, я слишком рано начала выезжать, но я была так счастлива повидать их всех. Коленкин[303] появился после того, как командовал Александр. только месяц. — Он должен был уехать, потому что от разрыва огромного снаряда в воздухе у него лопнула барабанная перепонка, так что он на левое ухо ничего, бедный, не слышит.
У меня в течение 1 1/2 часов был Ростовцев и рассказывал о передаче склада m-me Сухомлиновой — все идет удовлетворительно и без скандалов. — Завтра я приму Поливанова. Щербатов дает печати слишком большую свободу — Маклаков был гораздо строже; результат теперь таков, что все слишком волнуются и говорят про Думу, что совсем нехорошо.
Я иногда мечтаю заснуть и проснуться только, когда все кончится и водворится повсюду мир — внешний и внутренний.
Имя Самарина у всех на устах — это так неприятно, ведь его назначение еще не опубликовано. Это меня сильно тревожит. Я боюсь, что раздражаю тебя всем, что пишу, но у меня ведь честные и благие намерения, дружок. Другие никогда ничего тебе не скажут, так что старой женушке приходится писать тебе откровенно свое мнение, когда долг ее к этому побуждает. — Я так стараюсь предотвратить по возможности всякое несчастие, но часто мои слова — увы! опаздывают, когда ничего уже не может быть сделано. — Теперь я постараюсь заснуть, уже поздно. — Да хранит Господь твой сон, да ниспошлет тебе отдых, силы, мужество, энергию, спокойствие и мудрость!
23-го июня. Только что получила донесение моих Алекс., которое ты мне переслал — благодарю тебя, мой дорогой, даже конверт приятно получить с милым почерком. Я сегодня никуда не двигаюсь, потому что сердце опять расширено, пульс слабый и голова болит. — Лежу на балконе — все вышли, дома нет никого, А. уехала в Петергоф. — Посылаю тебе письмо Виктории, которое тебе будет интересно прочесть. — Графиня Гогенфельзен написала А., чтобы спросить ее, думает ли она, что мы и дети приняли бы приглашение на завтрак к ним, после церкви, в день именин Павла, с людьми, живущими в их доме, и еще с кем мы пожелали бы. Я велела ей ответить (это было сделано, чтобы разузнать на случай отказа, если бы таковой последовал на официальное приглашение), что не знаю, когда ты вернешься, и что не смогу присутствовать на большом завтраке, так как мое сердце опять в плохом состоянии. — Так глупо и бестактно нас приглашать! — Если бы мы пожелали, мы могли бы сами приехать и поздравить его, — а не так, с Бабакой, Ольгой Кренц и графиней.
Дорогой мой, я так скучаю без тебя! До свидания, сокровище мое, целую и крещу тебя с нежной любовью.
Очень надеюсь, если здоровье позволит, причаститься в пятницу или же в один из последних дней этого поста.
Что ты решил относительно дня крестного хода? Надеюсь, что ты дал приказание об этом от своего имени. — Да хранит тебя Бог! Покрываю тебя поцелуями. Твоя старая
Солнышко.
Привет старику и Н.П.
Ставка. 23 июня 1915 г.
Моя милая женушка,
Благодарю тебя за милые письма. Вчера я поистине наслаждался в Беловеже. Мне было странно находиться там одному, без тебя и детей. Я чувствовал себя таким одиноким и грустным, но все же рад был видеть дом и наши славные комнаты, забыть о настоящем и вновь пережить минувшие дни. Но ночь перед отъездом я провел в тревоге. Лишь только я кончил играть в домино, как появился Н. и показал мне только что полученную от Алексеева телеграмму, в которой было сказано, что германцы прорвали наши линии и заходят глубоко в наш тыл. Н. тотчас же выехал в своем поезде и обещал утром телеграфировать из Седлеца. Разумеется, я не мог выехать в Беловеж, как намеревался, в 10 часов. Вокруг меня все сильно приуныли, кроме Воейкова, так как не знали причины внезапного отъезда Н. Наконец в 11 ч. 40 м. от него пришла телеграмма, что прорыв ликвидирован сильной контратакой трех наших полков и что неприятель был отбит с тяжкими потерями. Так что в 12 часов я с легким сердцем бежал со стариком и со всеми моими господами.
