Читаем без скачивания Огнем и мечом - Генрик Сенкевич

Пан Заглоба умолк, и некоторое время они молча шли рядом. Затем он заговорил снова:

– Помни же, что ты немая. А если тебя кто что спросит, сразу же тычь в меня и мычи: «Ум-ум-ум! Нья-нья!» Хоть ты, барышня-панна, как я погляжу, и так толковая, но не забывай все же, что мы шкуру спасаем, разве что случайно на гетманские или княжеские хоругви набредем. Тогда уж сразу объявим, кто мы, особенно если встретится любезный офицер и пану Скшетускому знакомый. Раз ты под княжеской опекой, жолнеров опасаться нечего. Гляди! Что это там за костры в лощинке горят? Ага! Куют. Кузница это! Вижу я и людей возле нее немало. Пошли-ка туда.

И в самом деле, в лощине, представляющей как бы подступы к яру, стояла кузня, из трубы которой в клубах дыма сыпались снопы золотых искр, а в отворенной двери и многочисленных дырках, проверченных в стенах, вспыхивал яркий свет, то и дело заслоняемый темными фигурами, копошившимися внутри. Снаружи, возле кузни, в ночном уже сумраке можно было разглядеть несколько десятков человек, стоявших кучками. В кузне согласно били молоты, вокруг разносилось эхо, и отголоски его смешивались с песнями возле кузни, говором и собачьим лаем. Рассмотревши все это, пан Заглоба тотчас же свернул в эту самую лощинку, забренчал на лире и запел:

Гей, там на горiЖенцi жнуть,А попiд горою,Попiд зеленою,Козаки йдуть.

Распевая, он подошел к толпе, стоявшей у кузницы, и осмотрелся: тут были сплошь крестьяне, по большей части нетрезвые. Почти у всех в руках были палки. На некоторых палках торчали насаженные косы и наконечники копий. Кузнецы в кузне как раз и были заняты изготовлением этих самых наконечников и выпрямлением кос.

– Эй, д i д! Д i д! – начали кричать в толпе.

– С л а в а Б о г у! – сказал пан Заглоба.

– Н а в i к и в i к i в.

– С к а ж i т ь, д i т к и, в ж е е Д е м ’ я н i в к а?

– Д е м ’ я н i в к а. А б о щ о?

– А то, что мне на шляху сказывали, – продолжал дед, – что тут добрые люди живут, которые деда приютят, накормят, напоят, переночевать пустят и г р о ш i д а д у т ь. Я старый, шел-шел, аж устал, а парнишка, тот уж вовсе идти не может. Немой он, бедняга, меня, старого, водит, потому что ничего я не вижу, слепец горемычный. Бог вас, добрые люди, благословит, и святой Николай-чудотворец благословит, и святой Онуфрий благословит. В одном глазу у меня малость света божьего осталося, а другой навеки темный, вот я с торбаном и хожу, песни пою, живу, как птица божья, тем, что от добрых людей перепадет.

– А откуда вы, д i д у?

– Ой, издалече, издалече! Да только уж позвольте мне отдохнуть, вроде оно возле кузни лавка есть. Садись и ты, горемыка, – продолжал он, указывая Елене лавку. – Мы аж с Ладавы, добрые люди. Из дому давно, давно вышли, а сейчас из Броварок, с храмового праздника идем.

– А что вы там хорошего слыхали? – спросил старик с косой в руке.

– Слыхать-то слыхали, да хорошее ли, не знаем. Людей туда поприходило богато. Про Хмельницкого сказывали, что гетманского сына и его л и ц а р i в одолел. Слыхали мы еще, что и на русском берегу народ на панов поднимается.

Толпа тотчас окружила Заглобу, а он, сидя рядом с княжной, время от времени ударял по струнам лиры.

– Значит, отец, вы слыхали, что народ поднимается?

– Эге ж! Несчастная она, наша крестьянская доля!

– Говорят, что конец света будет?

– В Киеве на алтаре письмо Христово нашли, что быть войне ужасной да жестокой и великому кровопролитию по всей

Украйне.

Толпа, окружавшая лавку, на которой сидел пан Заглоба, сомкнулась еще плотнее.

– Говорите, письмо было?

– Было. Как бог свят, было! О войне, о кровавой… Да не могу я говорить больше, у меня, старого, бедного, все же ж в горле пересохло.

– А вот вам, отец, мерка горилки, пейте да рассказывайте, что вы такого на белом свете слыхали. Известно нам, что деды всюду бывают и про все знают. Бывали уже и у нас, т а й к а з а л и, щ о н а п а н i в случится через Хмельницкого черная година. Вот мы косы да копья велим ковать, не опоздать чтоб. Только вот не знаем: начинать ли уже или письма от Хмеля ждать?

Заглоба опрокинул мерку, причмокнул, потом малость подумал и сказал:

– А кто говорит вам, что пора начинать?

– Сами мы так желаем.

– Пора! Пора! – раздались многочисленные возгласы. – К о л и з а п о р о ж ц i п а н i в п о б и л и, так и пора.

Косы и копья, потрясаемые в могучих руках, издали зловещий звон.

Потом вдруг все замолчали, и только в кузнице продолжали колотить молоты. Будущие живорезы ждали, что скажет д i д.

Дед думал, думал и, наконец, спросил:

– Чьи вы люди?

– Мы? Князя Яремы.

– А кого ж вы будете р i з а т и?

Мужики поглядели друг на друга.

– Его? – спросил дед.

– Не з д у ж а е м о…

– О й, н е з д у ж а э т е, д i т к и, н е з д у ж а э т е. Бывал я в Лубнах, видал князя глазами собственными. Страшный он! Закричит – дерева в лесу дрожь пробирает, ногою топнет – яр в лесу делается. Его король боится и гетманы слушаются, и все его страшатся. А войска у него больше, чем у хана и султана. Н е з д у ж а э т е, д i т к и, н е з д у ж а е т е. Не вы его пощупаете, а он вас. А еще не знаете вы, чего я знаю, ему ж все ляхи на помощь придут, а ведь щ о л я х, т о ш а б л я!

Угрюмое молчание воцарилось в толпе. Дед опять ударил по струнам торбана и продолжал, подняв лицо к луне:

– Идет князь, идет, а с ним столько султанов алых да хоругвей, сколько звездочек в небе и будяков в степи. Летит впереди него ветер и стонет, а знаете, д i т к и, над чем он стонет? Над вашей долей он стонет. Летит впереди него смертушка с косою и звонит, а знаете, по ком звонит? По душам вашим звонит.

– Г о с п о д и п о м и л у й! – зашептали тихие, испуганные голоса.

И снова сделались слышны только удары молотов.

– Кто у вас комисар княжеский? – спросил дед.

– Пан Гдешинский.

– А где он?

– Сбёг.

– А почему ж он сбёг?

– Потому что узнал, что копья т а й косы для нас куют. Вот он испугался и сбёг.

– Это нехорошо, он же князю про вас донесет.

– Что ты, д i д у, каркаешь, как ворон! – сказал старый крестьянин. – А мы вот полагаем, что на панов черная година пришла. И не будет их ни на русском, ни на татарском берегу, ни панов, ни князей. Одни казаки, вольные люди, будут. И не будет ни чинша, ни амбарного, ни сухомельщины, ни перевозного, и жидов не будет, ибо так оно стоит в письме от Христа, о котором ты сам сейчас сказывал. А Хмель князя не слабже. Н а й с я п о п р о б у ю т ь.

– Дай же ему боже! – сказал дед. – Тяжела наша крестьянская доля, а в прежние времена иначе бывало.

– Чья земля? Князя. Чья степь? Князя. Чей лес? Чьи стада? Князя. А раньше был божий лес, божья степь, кто первый приходил, тот брал и никому ничего должен не был. Теперь у с е п а н i в т а к н я з i в…

– Верно говорите, д i т к и, – сказал дед. – Но я вам вот что скажу. Коли вы сами знаете, что с князем вам не сдюжить, тогда послушайте; кто хочет п а н i в р i з а т и, пускай тут не ждет, пока Хмель с князем силами меряться станут, пусть ко Хмелю убегает, да только сразу же, завтра, потому что князь выступил. Ежели его пан Гдешинский уговорит на Демьяновку пойти, то не даст он, князь, вам тут поблажки, но перебьет всех до единого – так что бегите вы ко Хмелю. Чем вас там больше будет, тем Хмель быстрее управится. Вот! А тяжелое ему дело выпало. Сперва гетманы и коронных войск богато, а потом князь, который гетманов этих могутнее. Летите же вы, д i т к и, помогать Хмелю и запорожцам, а то они, сердечные, не управятся. А ведь они за вашу волю и за ваше добро с панами бьются. Летите! Так и от князя спасетесь, и Хмелю поможете.

– В ж е п р а в д у к а ж е! – раздались голоса в толпе.

– Верно говорит.

– М у д р и й д i д!

– Значит, ты видал, что князь идет?

– Видать не видал, но в Броварках говорили, что он уже из Лубен двинулся, все жжет, всех косит, где хоть одно копье найдет, землю и небо только оставляет.

– Г о с п о д и п о м и л у й!

– А где нам Хмеля искать?

– Затем я сюда, д i т к и, и пришел, чтобы сказать, где искать Хмеля. Ступайте вы, дети, до Золотоноши, а потом до Трехтымирова пойдите, а там уж Хмель будет вас ждать, там изо всех деревень, поместий и хуторов люди соберутся, туда и татары придут, – а нет, так князь всем вам по земле по матушке ходить не даст.

– А вы, отец, с нами пойдете?

– Пойти не пойду, потому как ноги старые не несут и земля уже тянет. Но если телегу запряжете, так я с вами поеду. А перед Золотоношей вперед пойду поглядеть, нету ли там панских жолнеров. Ежели будут, то мы в обход прямо на Трехтымиров подадимся. А там уже край казацкий. Теперь же дайте мне есть и пить, потому как я, старый, есть хочу и парнишка мой голодный. Завтра с утра выйдем, а по дороге я вам про пана Потоцкого да про князя Ярему спою. Ой, свирепые это львы! Великое будет кровопролитие на Украйне – небо страшно краснеет, да и месяц вот, будто в крови купается. Просите же, д i т к и, милости божией, потому оно многим из вас скоро не жить на белом свете. Слыхал я еще, что упыри из могил встают и воют.