не могла разобраться в себе, не могла понять, как быть дальше. И уж тем более, не пыталась его винить, он – мужчина, а я прежде провоцировала его, дразнила, смеялась… по делом мне, допрыгалась козочка…
– Я принесу воды и умою тебя. Здесь рядом ручей. Я скоро вернусь.
Дакос вылил остатки вина из бурдюка прямо на земляной пол беседки и скрылся в темноте сада. Я сидела на смятом покрывале, обхватив руками свои голые плечи, и потихоньку успокаивалась. Даже заставила себя улыбнуться. Ничего, справлюсь и с этим…
Может, мне повезет, я доберусь до Рима и поселюсь в своем доме. Клодий будет подкидывать нам с Элиавом немного денег на пропитание, если, конечно, снова не рассорится со своей знойной красоткой. Нам нужно не много. А вредного Мапроника я продам. Вот точно! Нет, все равно жаль старика, лучше я его отправлю к Оливии, у нее много рабов, и старому сатиру место найдется. А Гай…
При мысли о нем у меня из глаз снова полились слезы, но я глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Я все честно ему расскажу. Как-нибудь аккуратно скажу, что со мной случилась беда, и я не могу стать женой консула. Он быстро все поймет, узнав, что ночь я провела в лагере рабов. Он не примет меня после таких известий. По Риму поползут гадкие слухи, словно ядовитые змеи. Каррон не захочет, чтобы его имя снова полоскали в грязи.
Вернулся Дакос, и я смогла умыться ледяной водой, что он полил мне на руки из бурдюка. Ежась от холодных капель, я омыла плечи и грудь, а потом торопливо натянула одежду на влажное тело. Мне хотелось пить, но после первого же глотка едва не стошнило, показалось, что вода имеет солоноватый привкус крови. Опять это изматывающее чувство тошноты… Я жадно накинулась на персики и, пока ела их, Дакос не сводил с меня напряженного взгляда.
– Скажи мне только одно, ты согласишься уехать со мной? Прямо сейчас. Мы выйдем отсюда незаметно, я возьму коня и увезу тебя.
Я отрицательно мотала головой, судорожно глотая сочную мякоть фрукта.
– У меня есть дом. Он в Риме. Я останусь здесь. И если ты хотел убить меня, самое время. Только как-нибудь быстро и не очень больно. Думаю, ты это умеешь.
– Значит, все-таки любишь его…
Дакос встал в проеме беседки и уперся руками в ее деревянные стены.
– Я так и знал, что не согласишься, да и сам я ни за что бы не бросил своих людей. Я тебя проверял.
Потом он повернулся ко мне, его лицо было серьезно и сурово:
– Едва станет светать, я выведу тебя к позициям римлян, здесь не так далеко. Ты скажешь, что была в плену и сбежала. Скажешь, что знаешь Оливию Котта и консула Каррона. Пусть тебя отведут к центуриону, а он пошлет весть дальше. Наталия, неужели ты могла подумать, что я смогу убить тебя? Мне проще было бы самому себе перерезать глотку. А сейчас отдыхай и попробуй уснуть. Я буду снаружи. Мне тяжело видеть тебя и не прикасаться снова.
Он исчез в темноте, а я повалилась на ложе, сжалась в комочек, стараясь унять тошноту и успокоить дыхание. Голова была тяжелой, веки смыкались, и скоро я провалилась в сонное забытье.
Глава 17. Посреди легиона
Легче лисенка скрыть под одеждой, чем утаить вас – ревность и нежность…
М. Цветаева
Пробуждение было приятным, потому что ночью мне снился Гай Марий – он что-то тихо рассказывал, целуя меня на нашем широком ложе. Я нежно обнимала мужа, как вдруг почувствовала под руками длинные волосы и открыла глаза, тотчас отстранившись от чужого мужчины.
Рядом лежал Дакос, он снова потянулся ко мне, желая опустить на покрывало. Но я увернулась от его рук и села, подтянув колени к груди. Откуда-то пришло ощущение своей правоты и силы. Я испытующе посмотрела на фракийца и строго спросила:
– Уже наступил рассвет? Ты обещал вывести меня из лагеря или снова передумал?
– Я свое слово сдержу, – медленно проговорил бывший гладиатор, глядя мне прямо в глаза.
Мы вышли из беседки, и Дакос повел меня к зарослям можжевельника, где у полуразрушенной изгороди был привязан его конь. Пройдя до конца аллеи, мы оказались у маленьких ворот – там путь нам преградили двое стражников, но Дакос бросил им какое-то слово на незнакомом мне языке и нас пропустили.
Над холмистой равниной стояла дымка тумана, я невольно ежилась от утренней прохлады, хотя голова была ясная и свежая. Кажется, я отлично выспалась. Надеюсь, силы не оставят меня до конца пути, мне остался один последний рывок, а там… Лишь бы вернуться в Рим, в свой маленький дом, забраться в темный угол и постараться забыть подробности последних дней.
Дакос довез меня до редкой дубовой рощи и помог спуститься с коня.
– Дальше пойдешь одна. За деревьями поле, а за ним расположились римляне. Надеюсь, ты будешь храброй… Они убрали еще не все трупы.
– Что?
– Вчера там прошла небольшая стычка. Мы хорошо покусали друг друга, но поле осталось за ними, а нам пришлось отойти, хотя солдаты и не стали преследовать. Им придется пару дней зализывать раны, ожидая подкрепление.
Дошли слухи, что у Казилина манипулу Каррона сильно потрепал Тир – сириец. Он ведь начал это восстание, за ним пошло много рабов. Тир тоже был гладиатором и, говорят, дело не обошлось без женщины. Все войны ведутся за земли и женщин.
– Еще за свободу! – гневно заметила я.
– Да, да… За свободу для себя и своей женщины на богатой земле. Или просто на родной… – подтвердил Дакос.
Я молчала, опустив голову. Он был прав. И я ничем не могла утешить его.
– Прощай… И пусть Ббги, в которых ты веришь, помогут тебе остаться в живых!
– Прощай, Божественная! Любимая, жестокая…
Мы обнялись и почему-то не спешили разомкнуть руки. Он сам, тяжело вздохнув, отпустил меня, на последок легко коснувшись губ поцелуем.
– Иди! И забери с собой мое сердце и мою душу. Так мне будет легче сражаться. Тогда я буду непобедим. А ты будь счастлива… как пожелаешь и с кем пожелаешь.
Он горько усмехнулся, подталкивая меня вперед. И я пошла через рощу к полю, по колено в тумане, стараясь не оглядываться на высокую фигуру всадника, оставшегося позади.
А потом начался кошмар… В ноздри мне ударил резкий запах, и я чуть на споткнулась о неподвижное тело человека на окраине
