— Под Москвой Шульца сняли, кавалера Рыцарского креста. Знаете, сколько наших собрал? — фронтовик, во все посвященный, взирал на темных людей с печалью. — Командующий ВВС издал специальный приказ… Сбивал по три штуки в день. И в основном – «ЛАГГи»… «ЛАГГ» госиспытаний не прошел, — добавил он, с силой сощурив один глаз.
— Быть не может! — воскликнул Горов.
— «Быть не может», — передразнил его Чиркавый. — Слушай, что говорят. Я с Васиными орлами Новый год встречал.
— Где? — Горов не то что не поверил – возможность подобной встречи показалась ему фантастической.
— В Москве, где же еще! — огрызнулся Чиркавый, задетый недоверием.
— Понятно, где же…
Ляпнул, не подумав… Горов уже не Генштаб, не Главный штаб ВВС благодарил, а сердобольную хозяйку, милую бабусю, — ей обязан он встречей с фронтовиком, которому все известно и все доступно. Как изобразил Чиркавый прикрытие! Зрелище! А как рассказал о подбитом: «Пляшет на крыле, ура, живой…» Артист! Ничего этого Горов не видел, не знал, не представлял. И так же, как фронтовая жизнь, неведомая дальневосточнику, открыты Чиркавому заоблачные выси инспекции ВВС.
— …Встречал Новый год… Он на отца жаловался, дескать, зажимает, не дает генерала… жуть!.. Сказано: «ЛАГГ» госиспытаний не прошел», — значит, не прошел. Данные из первых рук.
— А в производство запущен? — Недоумение, если не вызов прозвучали в словах Горова.
— Что делать, если в нашей истребиловке одни тихоходы? — Чиркавый явно кого-то копировал. — Эталонный образец «ЛАГГа» показал скоростенку, его и поставили на поток. Несколько тысяч наклепали, потом отказались.
— Могут выделить из задела? — Горов смотрел Чиркавому в рот.
— Если командир лопух – запросто, — улыбнулся Чиркавый. — Запросто! — повторил он. — А вот такой башка, как мой майор Егошин…
— Михаил Николаевич?.. Вы знаете Егошина?..
— Отец родной!.. «Батя»!
Ах, бабуся, золото, какую встречу им подгадала! Оказывается, не вступись Егошин за своего пилотягу, дурного малого Беретку, на которого напала блажь промчаться с веселой подружкой по городу на подвернувшейся под руку «эмке», не было бы в строю военного летчика Чиркавого и все те «юнкерсы» и «мессеры», что сбиты им лично и в группе, гуляли бы в нашем небе… Велико же было искушение Горова сейчас же рассказать Чиркавому о ритуале посвящения в «Союз старых орлов», проходившем под руководством самого Михаила Николаевича, магистра «Союза». Таинство совершалось при свечах, с чтением стихов (не вполне печатных), с принесением на кинжале клятвы верности орлиному гнезду, орлиному племени. Связанный словом, в присутствии Житникова Алексей лишь с чувством поддакивал Чиркавому: «Душа командир Егошин, сердечный человек… А жена, Клава, — что за женщина!» Мог бы Алексей выложить фронтовику – Герою Чиркавому другую подходящую историю, рассказать, как генерал Хрюкин, тоже Герой, проводя инспекцию, поставил на кон свой портсигар, пообещав его тому из летчиков, кто лучше всех приземлится возле посадочного «Т». Но случай этот, позволивший Алексею отличиться, заслужить похвалу боевого генерала, не очень выгодно представлял самого Егошина, тоже пытавшего счастье; Горов решил, что лучше о нем не вспоминать.
Житникову в таком разговоре хранить молчание было трудно, он спросил Чиркавого:
— Звездочку в Кремле вручали?
— Рассчитывал на Кремль! — эхом отозвался Герой. — Очень рассчитывал… одним бы глазом глянуть! Мы же, слушай, товарищу Сталину письмо писали. Так бы я Героя разве получил? При Веревкине? Да ни в жизнь, что ты! По своим ударили, такой был бенц. «Генерал-пристрелю» на меня с пистолетом, я на него… Дурака-то потом сняли, а за мной хвост, непочтение к родителям. Командир полка Веревкин такую создал репутацию, дескать, Чиркавый, несмотря что больше всех в полку нащелкал, пьяница незрелый, бригвоенюриста избежал, а с трибуналом встретится… Кто насчет письма мысль кинул, не скажу, но все комэски его подписали. Причем так: фамилия, а в скобках – количество сбитых. Все на голых фактах: за весь год – три ордена в полку. А какие бои, потери, наступление это!.. Майору Веревкину подписывать не дали. Он свою позицию определил: пока, говорит, сам Героя не получу, других Героев в полку не вижу… Подписали – и этому, Поскребышеву. Вот. Чтобы вернее дошло. Так, мол, и так, уважаемый, передайте родному товарищу Сталину, что бьем врага, себя не жалея, а наград никаких не выходит… Месяца полтора, что ли, прошло, я, помню, чуток вздремнул, меня толкают: вставай, Афоня, ведь ты Герой!.. Да, глянуть бы… Не повезло. В приемной Калинина вручали. Оттуда всем кагалом в «Москву», швейцар первый друг… Пойду к Веревкину, — прервал себя Чиркавый. — Давно не виделись, да. Не поздно!.. Он что думает, Чиркавый на стрельбы не явится? Упражнение сорвет? И он меня с эскадрильи пинком под зад? А я завтра распушу щиты, разделаю их, как бог черепаху, а потом и скажу: ну-ка, товарищ майор, командир полка, покажи, как стреляешь, продемонстрируй… При всех потребую. Если Чиркавый заслужил, а он считает, что не положено, неужели молчать? Пусть все знают, кто летчик, а кто дерьмо…
Ткнулся в стол и уснул мертвецким сном.
— Ну и Чиркавый! — неожиданный финал почему-то развеселил Житникова. — Скапустился… готов.
Горов, ни слова не говоря, бережно подхватил странно легкое тело Героя и понес, как ребенка, в постель.
Неторопливо раздел, складывая обмундирование на табурет, покрыл шинелькой синего сукна…
Сержант, молча наблюдавший эту сцену, нахлобучил ушанку, отсалютовал командиру и, как был в одной гимнастерке, припустил через всю деревню в свою избу. «Был Егошин, — думал он о капитане Горове, — потом Баранов, теперь его икона – Чиркавый… „ЯКи“ – добрые кони! Воевать пойдем на „ЯКах“!..»
…Трубно ревя в облаках искрящейся на солнце снежной пыли, не признавая над собой ничьей власти, кроме власти вожака, «ЯКи» гуськом продвигались за капитаном Горовым, чтобы с околицы подмосковной деревни стартовать на Южный фронт. Изгибы и неровности рулежной дорожки, прорытой лопатами между слежавшихся за зиму, уже темнеющих сугробов, затрудняли движение маленьких машин. Они покачивались, пружиня на черных колесиках, но строй их не растягивался и не скучивался: эскадрилья, занятая собой, миссией, ею на себя принятой, настойчиво и дружно рулила к стартовой черте.
Горов оглянулся, и невнятный гортанный звук, — передатчик был включен, — достиг слуха летчиков. Горов подавил клекот внезапно подступившего волнения: «Я – «Жгут-один», даю настройку…» Прокашлялся, повел отсчет в свойственной ему повелительной манере. Летчики отвечали капитану поднятием рук, покачиванием элеронов, что означало: все в порядке, командир, слышимость хорошая. А также, — читал Горов между строк, — верность уговору…
— Вышколил своих капитан, — сипло проговорил лейтенант Фолин, наблюдая за «ЯКами» и медлительным жестом руки поправляя у виска дужку темных очков. Он был единственным во всей округе владельцем светофильтров. На их золотистых, утолщенных возле стекол дужках, стоял фабричный знак: «Made in USA». Летчик, гонявший самолеты на фронт из Нома и Фербенкса, понял нужду лейтенанта в темных очках и запросил с него крупно. Жаль было Фолину пары неношеных, из овечьей шерсти, унтят, жаль было трофейного компаса к деньгам в придачу, а печальней всего было сознавать, что вынужденный, разорительный обмен подводит черту под его авиационной жизнью. Кожу лица и рук вместе с кровью отдал авиации Фолин, а что получил? Пришел безвестным пилотягой, таким же безвестным с ней и расстался. Списан вчистую, назначен комендантом аэродрома – все!.. Затемно поднимался он и уходил в открытое поле, чтобы весь день дотемна никого и ничего не видеть, кроме ясна солнышка в небе, трактора с волокушей да самолетов. Все происходящее вокруг воспринимал Фолин болезненно. Сделка с перегонщиком отвечала духу непонятных тыловых отношений, и от них ему не уйти, — новые, непривычные, с мукой осознаваемые косметические проблемы вставали перед Фолиным, нуждались в решении. Его реплика: «Вышколил своих капитан» — могла означать и похвалу (Горов держал группу в руках) и осуждение (усердие летчиков отдавало школярством), однако голос Фолина оттенков не имел, а полумаска светофильтров, поправляемых незаученным, медлительным жестом, скрывала выражение его глаз.
Боевых подвигов, о которых можно было бы распространяться, он за собой не числил, друзей-приятелей, знавших, как он летал, рядом не находилось. Заглядывал в его аэродромный балок, обогревавшийся «буржуйкой», капитан Чиркавый. Доставал флягу, Фолин нагребал из углей печеной картошки, капитан пускался в рассказы о женщинах. То, что капитан знал, думал и говорил о них, выявляло, сколь глубоки различия между боевым истребителем-фронтовиком и летчиком, вышедшим в тираж.
