тебе аудиенция у Павла, попомни мое слово! Что б ты делал без Никиты Бурмасова! — не позабыл он похвалить и себя.
— Да, ловко ты цесаревича направил, — признал фон Штраубе.
— Вот со злодеями расправимся в пятницу, — ликовал, все расхаживая, Никита, — а там и до аудиенции останется совсем чуть. Ты уж там только не оплошай, Карлуша!.. А дальше женим тебя, уже и знаю даже, на ком женить! И сам женюсь, благо богат, кажись, снова. Оба женимся — будет кому и через сто лет Россию спасать! Чтобы всегда были фон Штраубе и Бурмасовы, готовые спасать Русь-матушку!.. Но первое дело — все-таки злодеев не упустить.
— А для этого — прежде самим спастись, — вставил барон. — Как видел, и дворец не больно надежная защита.
Слова его не замедлили подтвердиться. Бурмасов, что-то еще восклицая, притопнул ногой, и тут же раздался грохот, словно стена обрушилась.
Но это была не стена, а огромная картина в многопудовой раме, вдруг обрушившаяся на ложе фон Штраубе, отчего оно переломилось пополам.
На какое-то время друзья замерли, потрясенные, затем оба подскочили к кровати.
— Веревки подрезаны, — сказал Никита. — Случись ночью — все бы кости тебе переломало. Видишь, сам Господь снова помогает! Если б я не топнул ногой…
— Да, вновь ты мой спаситель… — вынужден был подтвердить фон Штраубе.
— Спаситель не спаситель, — сердито отозвался Бурмасов, — а мне всё это уже начинает порядочно надоедать! Я С этими словами он стал нетерпеливо дергать ленту колокольчика для вызова слуг.
На такой трезвон сбежались разом все трое — невысокий Гармаген, округленный Евтихий и высокорослый Поликарп, и при виде происшедших разрушений такой искренний испуг застыл у всех троих на лицах, что и заподозрить кого-нибудь из них было, право, грешно.
— Кто-то подрезал веревки, — грозно проговорил Бурмасов, прохаживаясь перед ними.
Все три пары глаз выразили ужас.
— Боже, в государевом дворце! — едва смог произнести Гармаген.
— Спасибо, Господи, что до беды не довел! — часто закрестился Евтихий.
— Да как же это, как?!. — недоумевал Поликарп.
Видя, что первый натиск ничего не дал, Бурмасов продолжил:
— И подрезать эти веревки мог только кто-то из вас.
— Из нас?! — в ответ хором прозвучало восклицание.
— Да, из вас! — упорствовал Никита. — А поскольку подрезать веревки можно только ножом, то я спрашиваю: у кого из вас есть при себе нож?.. Ну! Мне что, самому выворачивать у вас карманы?
Однако и это ничего не дало, ибо складные ножички из карманов вытащили все трое.
— Браво! — нахмурился Бурмасов.
— Все трое, как тати, при ножах… И зачем они вам?
— Для чистоты: между паркетинами скоблить, — ответствовал Гармаген.
— Лучину для печки щепить, — сказал Евтихий.
— Свистульки для прачкиных детишек вырезываю, — признался Поликарп.
— Ну-ка, дайте сюда. — Никита взял все три ножа, раскрыл их и внимательно осмотрел лезвия. — Вот! — торжественно заключил он. — Только один остёр, остальными веревку шелковую не надрежешь. Чей это?
— Мой… — робко сказал маленький Гармаген. — Только я — Господом клянусь — ничего!..
Никита был грозен, как Марс.
— Ничего, говоришь?.. А ну-ка вы двое, — приказал он Евтихию и Поликарпу, — возьмите свои ножи и попробуйте сделать на веревке такие же надрезы.
Они послушно исполнили его приказание.
Бурмасов и фон Штраубе вместе осмотрели веревку. Все надрезы, и прошлые, и новопроизведенные, были с виду совершенно одинаковые.
Посопел еще Никита носом, посопел — ну а что было делать? — возвернул всем ножи да велел обломки кровати и картинной рамы убрать и новое ложе для фон Штраубе принести, что и было незамедлительно сделано.
— Напрасно ты сейчас раскрылся, что их подозреваешь, — сказал фон Штраубе, когда слуги ушли. — В пятницу злодей будет слишком осторожен.
— Ничего, — ответил Бурмасов, — зато он и сейчас поосторожнее будет, а до пятницы нам еще бы как-то дожить. Ну а там уж такой машкерад устроим, что все одно не признает. Да и не лакея главное изловить, а ту персону, что всю эту охоту устроила. Вот от кого машкероваться так машкероваться, ибо чую — знает сия персона обоих нас так же хорошо, как и мы ее.
— Ты полагаешь — это?..
Фон Штраубе не стал договаривать, однако же Бурмасов кивком подтвердил, что явно оба они думают об одной и той же персоне.
— Ты, Карлуша, ложись, а я тут прикорну, — сказал он усаживаясь в кресло. Да свечей не станем гасить. — С этими словами он зарядил оба своих пистолета и положил их на столе рядом с собой.
Глава XXI
в которой друзья, готовя ловушку другим, попадают во встречную ловушку
До пятницы ночами спали попеременно, в остальную же пору не знали, как избыть время, мучась от нетерпения.
В пятницу с утра Никита пребывал в ажиотации, то и дело приговаривая:
— Изловим!.. Всех изловим ужо!..
Лишь дождавшись прихода Двоехорова (прежде он ни на миг не желал оставить фон Штраубе одного), Бурмасов отправился к великому князю и вскоре вернулся, волоча с собой целый ворох нарядов и какую-то большущую шкатулку. У него хватило дерзости не впустить в комнату даже самого великого князя, которому все их приготовления были до крайности любопытны. Он запер комнату на ключ и только затем приступил к подготовке машкерада.
Сразу вышло затруднение с Двоехоровым. На машкеровку тот был готов, но лишь при том условии, что непременно останется в чине поручика, к тому же непременно своего Семеновского полка.
— Лицо там как-нибудь до неузнаваемости подправьте, — сказал он, — а от мундира своего никак не отрекусь.
— Тебя ж не узнает никто, — увещевал его Бурмасов. — Так и задумано, чтоб не узнали. Что тебе тогда за различие, в каком мундире? Да хоть попадьей вырядись!
— Ну ты и скажешь — попадьей! — буркнул Двоехоров. — А ежели все-таки признает кто да Елизавете Кирилловне донесет, что я попадьей по Петербургу выхаживаю? Хорош я тогда перед ней буду!
— Да коли узнают, — начинал злиться Никита, — тогда можно и на дело не выходить! Ступай тогда лучше к своей этой… с родинкой!
Видимо, за то, что Бурмасов назвал не бородавкой, а родинкой сей предмет, Христофор наконец все же согласился на некоторую уступку. Сошлись на том, что будет он не семеновцем, а драгуном, но, разумеется, драгунским поручиком, ниже никак. С неудовольствием он сменил зеленый семеновский мундир на красный драгунский, еще с большим неудовольствием надел черный парик и уж вовсе с отвращением наблюдал в зеркало, как Никита жженой пробкой придает его русым усам неподобающий семеновцу черный цвет. Когда же Бурмасов открыл шкатулку с комедиантским гримом и начал менять ему форму носа, Двоехоров наблюдал за сим
