в нем закипало возмущение. Намертво сжимая зубы, он старался сдержать гнев, но лицо его постепенно темнело, а красная искра в глазах разгоралась все ярче, грозя пожаром. Его опущенные руки сами собой сжимались в кулаки, словно он хотел зажать гнев и негодование. Он не шевелился, словно закаменел на своем месте, но от его неподвижной фигуры по всей гриднице волнами раскатывалось ощущение страшной угрозы.
Старейшины, чтобы не лишиться языка от страха, обращались только к князю. Неизмир безучастно кивал и тоже не смотрел на Огнеяра. Он тоже чувствовал эту давящую угрозу, от нее захватывало дух, и князь мечтал только об одном: чтобы все скорее кончилось. Оборотнева Смерть хранилась в его опочивальне, и сейчас он жалел, что не взял ее в гридницу. Она одна во всем свете могла защитить его от этого давящего страха.
А Огнеяр все молчал. Все, что он мог сказать в свое оправдание по поводу упыря и превращенной свадьбы, он сказал еще тогда, в тот вечер Макошиной Недели. Если старейшины не поверили ему тогда и явились жаловаться князю, то Неизмир не поверит и подавно. Нет на свете другого человека, который более охотно поверил бы в любую его вину.
Но вот Взимок дошел до смерти Горлинки, и Огнеяр встрепенулся. Об этом он слышал только в пересказе княгини Добровзоры и ничего не понимал.
– Погоди, старче! – на полуслове перебил он Взимока, не заботясь о вежливости. Пусть Светел со всеми раскланивается. – Как, говоришь, ее звали?
– Горлинка, – сипло повторил Взимок, ожидая, что вот-вот из глаз оборотня вырвется молния и испепелит его.
– Погоди! – Огнеяр сдвинул брови и крепко закусил нижнюю губу, силясь вспомнить, не замечая, что сейчас вид его белого блестящего клыка перепугал всю гридницу до жути. Все девушки Моховиков в его памяти были на одно лицо, но Милава, кажется, упоминала имя Горлинки. Невеста ее брата, парня из Вешничей… И Огнеяр вспомнил: стройная девушка с длинными светлыми косами, мягко блестящими в отсветах огня, раздает пироги его отрокам, а румяный парень, очень похожий на Милаву, пристально следит за ней, готовый броситься вперед, если кто-то из Стаи хоть подумает ее обидеть.
– Она такая была, со светлыми косами, небольшая собой? – спросил Огнеяр у Взимока.
– Точно так, – насупясь, подтвердил Берестень.
То, что Огнеяр вспомнил девушку, всем показалось достаточным подтверждением его вины. А Светел опять стиснул рукоять меча. Вот сейчас все разъяснится. Мало ли чего может знать оборотень? Мало ли чего ему лесная нежить рассказала?
А Взимок, подбодренный князем, принялся рассказывать о болезни девушки, о ее бессознательных предсмертных словах. Огнеяр слушал с удивлением и даже растерянностью: он и близко не подходил к Горлинке, не сказал ей ни слова. Теперь ему было понятно, почему обвинили его: кто еще мог обещать сделать ее княгиней? Клясться, что он не оборотень? «Не оборотень! – вдруг сообразил Огнеяр. – Вот уж чего я в жизни не говорил!»
– Я тебя выслушал, а теперь послушай ты меня! – заговорил он, когда Взимок кончил.
Старик сжался под его тяжелым горящим взглядом, словно это Огнеяр обвинял его в тяжких преступлениях. А в душе Огнеяра вместо прежнего возмущения поднималась тяжелая, мрачная злость на всех этих людей, которые обвиняют в нем свой собственный страх и валят на него все свои беды только потому, что он не похож на них. Кровожадный зверь, которого они все в нем видели, рвался наружу и грозил растерзать человека, который пока еще удерживал его внутри. Быть самим собой трудно, но иначе само бытие не имеет смысла. Все эти люди хотели лишить Огнеяра этого права, данного богами вместе с теплом и дыханием жизни. Двадцать лет Огнеяр просто жил как хотел и старался не замечать недовольства окружающих, но сейчас в нем кипели возмущение и жажда отстоять право быть самим собой.
– Помнишь ты, как я в тот вечер свадебный к вам на займище вернулся? – спрашивал Огнеяр, и Взимок мелко кивал, не смея поднять на него глаз. – Вы меня тогда еще во всем обвиняли. Ты – оборотень, говорили. Скажи-ка при князе и при всех людях – отпирался я? Говорил, что я не оборотень?
– Нет, – пробормотал Взимок, придавленный молчаливым ожиданием ответа.
– Оборотень я! – с силой и злобой выкрикнул вдруг Огнеяр, и ближе стоящие к нему отшатнулись, как отброшенные. – Никогда, ни перед кем я не отпирался! Оборотень я!
В душе его выл первый волк Метса-Пала, в горле дрожало рычание. Все эти взгляды разрывали человека в нем, искали зверя, будили его, подталкивали, помогали ему выбраться наружу. Неведомая сила отпустила вожжи, разжала кулаки, сорвала засовы, и зверь вырвался. Безо всяких усилий, сама собой ринулась вперед нижняя часть лица, торчком вскинулись уши, густая серая шерсть покрыла голову, шею, руки, из оскаленной пасти вырвалось рычание. Там, где только что был человек, оказалось чудовище с волчьей головой, с горящими красным огнем глазами.
С криками ужаса люди бросились прочь, давя друг друга в дверях гридницы, кто-то кинулся под лавки, кто-то с воплями жался в углы, кто-то просто закаменел на месте, лишившись ног от страха. Князь Неизмир замер в своем кресле, вцепившись в подлокотники, а в мозгу его билась одна мысль – о священной рогатине. Светел невольно шагнул вперед, как тогда к упырю, но только на один шаг. Наяву это оказалось куда ужаснее, чем в самых захватывающих сплетнях. Ужас от близости иного мира волнами раскатывался по гриднице, наполнял одним безотчетным стремлением – бежать, бежать подальше отсюда! Сейчас чудовище пожрет всех, кто здесь есть!
Только Стая оставалась спокойной, хотя многие побледнели. Однажды они уже это видели, но тогда, под стенами Велишина, их вожак-оборотень не дышал такой неутолимой злобой.
А Огнеяр рассмеялся, и его смех всем показался угрожающим рычанием. Вид всеобщего ужаса доставил ему какое-то мучительное удовольствие. Они получили то, что хотели, увидели зверя, которым всегда его считали. Он чувствовал себя сильнее всех здесь, но одиноким, как никогда. Всем здесь он был чужим.
– Нет! – вдруг с тоской и страхом крикнул женский голос у задних дверей гридницы. На пороге стояла княгиня Добровзора, бледная, с лихорадочно блестящими глазами. Она не усидела в горницах и спустилась посмотреть тайком, что же будет, но не думала, что все обернется так страшно. – Нет, волчонок мой! – умоляюще повторяла она, протягивая руки к чудовищу и медленно подходя к нему через наполовину опустевшую гридницу. – Нет, это не ты! Это опять она, Вела! Это она тебя уродует, это не ты! Ты не такой! Я – твоя мать, я тебя знаю! Вернись же, вернись ко мне таким, какой ты есть, прогони ее! Огнеяр, мальчик мой!
И красный огонь в глазах чудовища стал угасать. Голос матери
