Я пришел в сарай.
– Привет, алкоголик! – сказал Прокопич. – Голова не болит?
Я помотал головой. Ничего не болит.
Прокопич принялся щепочкой выковыривать из рубанка забившуюся стружку.
– Как же это тебя угораздило вчера отцовский стакан опростать?
Я пожал плечами.
Не помню ничего. Да мне это и неинтересно. Я проснулся один. Папы нет, мамы тоже. Они уехали на работу. На столе нашлись жареные макароны с котлетой и кружка с чаем, тоже остывшим. Все это было накрыто полотенцем – от мух. Я хотел есть. Я люблю макароны. Они толстые и с дыркой. А котлета магазинная. Это мама вчера из Москвы привезла. Я вспомнил, как в доме пахло жареными котлетами, когда проснулся вечером.
– Как это ты лихо полстакана водки хватанул! Неужели не зажгло? – Я помотал головой. Ну чего он смеется?
– Дя Прокопич! А это я бомбу нашел.
– Ребята сказали… Бог вас бережет. Плывун-то ее вишь куда утащил – метров на двадцать.
– А какая она была?
– Здоровенная, тебе аккурат по самый пупок. Взрыватель сломанный оказался.
– А куда ее увезли?
– На полигон, наверное, там взорвали.
– А это где?
– Не знаю. Где-то. Секрет.
– А почему?
– А от таких, как ты – больно любопытных.
Прокопич начинает сердиться. Он все выковырял из рубанка.
– Ты поел?
– Да.
– Ну, иди, гуляй.
Как я бросил курить
Я пошел к парку. Воды в канаве меньше, поэтому перепрыгнул. За поляной воронки. Над одной воронкой синий дымок. Там ребята курят. Колька с Сережкой, а еще к ним ходит моя молочная сестра – Ирка. Молочная, потому что ее кормили молоком моей мамы. Ей курить не дают. Девчонка. Она смотрит, как большие ребята курят. Мне тоже не дают. Ребята собирают окурки, вытряхивают из них остатки табака. Им еле-еле хватает на одну самокрутку. Сережка докуривает скрученную из газеты цигарку. Это дядя Ваня так называет самодельные сигаретки.
У нас все курят. И папа, и мама, она, правда, говорит, что так – балуется, а папа курит «Шипку» и «Лайку», а Прокопич курит «козью ножку». Он делает из газеты воронку, и загибает ее в форме трубочки, и насыпает махорку из пачки. У махорки желтый едкий дым. Но Прокопичу нравится.
Я присел на краешек воронки и поболтал ногами.
Сережка коротко глянул на меня.
– Мамки там нету?
Я оглянулся на наш забор. Сережкина мать сердцем чует, когда он идет курить, и бежит следом с полотенцем – гонять! На улице никого не было, и я сказал:
– Нету. А мне дадите?
Я подумал, раз уж нашел бомбу, то покурить-то мне можно.
– Самим мало, – сказал Колька. – Я хотел у отца «Казбек» стибрить, а он заметил, чуть ухо не оторвал. Твой что курит?
– «Шипку», – сказал я.
– Ну, стяни у него пару сигарет, одна – твоя.
– А у Прокопича махорки много. У него сто пачек на окне. Можно взять, он не заметит.
– Ну, принеси и покуришь.
Колька с Серегой посмотрели с намеком «слабо?». Я вскочил и припустил к дому Прокопича.
Тетя Таня еще не пришла с керосином. Из сарая доносилось ширканье рубанка. Я заскочил на веранду. Махорочные пачки горкой были сложены на подоконнике. Рядом также горкой лежали спичечные коробки с самолетом на этикетке. Я схватил кусок газеты, одну пачку махорки и коробок. Запихнув все в карманы шортов, помчался обратно в парк.
Прибежав к воронке, я вывалил добычу.
– Вот.
Ирка бегала по полю и плела венок из одуванчиков. Увидев меня, она подошла, наблюдала, как Колька свернул «козью ножку» и насыпал в нее махорку.
– А мне дадите?
– Вот еще!
Ирка обиделась.
– Ефли не дадите, я маме скаву, а она вафим мамам… а ефли дадите, не скаву.
– Вот ябеда! – Сережка погрозил ей кулаком.
– Махорки много, – сказал Колька, – всем хватит!
Он сделал большую «козью ножку». Маленькая никак не получалась. И протянул мне:
– Держи. Как подожгу, тяни в себя как можно глубже.
От «козьей ножки» пахло бумагой, чем-то пряным, а газета липла к языку. Чиркнула спичка, огонь облизнул золотистые зернышки махорки, я потянул в себя…
Сперва зажгло горло, но я упорно тянул дым. В какой-то момент жжение сменилось онемением, вдруг дыхание сперло. И я не мог уже ни вдохнуть, ни выдохнуть. В глазах замельтешили оранжевые пятна. Меня согнуло пополам, и желудок выложил на траву макароны с котлетой. Пока я приходил в себя, Колька подобрал выпавшую из моих пальцев «козью ножку» и протянул Ирке:
– На, тяни!
Она замахала руками и с криком:
– Дулаки! – и убежала.
С тех пор меня совсем не тянет курить.
Клингенталь – Москва – Сочи, 2012 г.
Ингвар Коротков
Король с клюкой
Лезвие «канадки» – хоккейного конька, – притупившееся от долгого использования в состоянии еще взрезать потускневший старый лед на вираже, поднимая фонтаны, волны радужного ледяного крошева мыслей, чувств, воспоминаний. И там, под этой старой, застывшей, тусклой серостью вдруг ослепительно вспыхивает синью чистой, брызжет в глаза снегами прошлого, счастьем настоящим и радостью души…
Коробку хоккейную из досок – добротную, крепкую – воздвигли рядом с первым в авиагородке пятиэтажным кирпичным домом – с газом!
Уходили в прошлое керогазы, титаны, примусы и керосиновые лавки…
Соорудили офицеры в свободное от службы время настоящее поле для ледяных ристалищ. Да и просто для мелкотни сопливой – на коньках покататься. Много ли других развлечений в крошечном летном городке, скованном зимними снегами…
Командовал всем отец Игорехи Коробкова, майор. Привозили вкусно пахнущие, исходящие смолой новенькие доски, копали ямки под столбы, колошматили молотками, приколачивая доски.
Зимними вечерами хоккейная коробка превращалась в эдакий бомондовый променад – гоняли на коньках, кокетливо сбивая с ног взрослеющих девиц, невинно подхватывая их за обозначившиеся талии. И те были ничуть не против.
Качались от ветра фонари над бликующим льдом, смех и крики тревожили леса, дремлющие окрест гарнизона в зимнем оцепенении, закручивались под скрежет коньков на виражах лихие любовные романы – самые первые, которые дороже всех последующих…
А днем, после занятий в школе, тренировалась школьная хоккейная команда, организованная все тем же неутомимым майором Коробковым.
Подошел он к делу спортивному серьезно, обстоятельно и ответственно – военный летчик же… Всей команде были закуплены клюшки, красные пластмассовые шлемы, наколенники-налокотники, форму специальную – самолично придуманную. Я был в запасе – не в основной команде, – но и на запасников всего хватило. И шлемов, и клюшек… Маленькая гордая радость..
КОМАНДА, а не дворовая шобла.
Игорь, сын его, просто раздувал от гордости щеки. Ну и, само собой, капитаном команды был. А то как же? Мой папа главный – значит, и я тоже. Хотя, надо отдать должное, играл он неплохо. Очень неплохо.
Сварили из труб умельцы стройбатовские, что дома новые возводили, ворота, натянули на них сетки металлические, установили. Разметили поле, как положено – красиво, ровно, красно-сине… Ледовый дворец спорта в Белокаменной отдыхает…
И начались завораживающие ледовые турниры. Соревнования организовывал все тот же летчик Коробков. Приглашал команды из других районов, судил, объявлял, награждал… И медали были спортивные, профессиональные. И даже кубки!
Все было красиво, правильно, достойно. Однажды команда пробилась чудом на юношеский турнир «Золотая шайба». Чемпионами не стали, но какое-то там место в какой-то группе заняли. Это был фурор. Девицы-школьницы, обожающие мужественных хоккеистов, млели от восторга, влюбляясь напропалую в гладиаторов льда.
У Игорехи тоже была такая обожательница. Белобрысенькая милая девчушка с глазами свежезалитого синего льда. Из коттеджей, где проживали семьи младшего офицерского состава. На нее многие заглядывались, я в том числе… Ну куда же – пассия самого хоккейного капитана… не моги..
В тот день тренировка не заладилась.
У кого-то клюшка сломалась, кто-то нос разбил. Свернулись пораньше.
Восторженная обожательница новогодней снегурочкой в голубом пальтишке выскочила на лед к своему герою. Тот стоял, зажав небрежно шлем под мышкой, важно постукивая клюшкой о лед и мелко перебирая коньками, как Уэйн Гретцки примерно. Ну, по крайности, Фил Эспозито.
И тут подваливает к ним Шашок. Из поселка, который за пределами гарнизона находился. Скользнув безразличным взглядом по поджавшей губки «снегурочке» (не любила она поселковых; грубые они какие-то были, невоспитанные и книжки про любовь не читали).
Шашок, презрительно выпятив подбородок, бросил Игорю: «Отойдем за парой слов…»
Тот, тряхнув буйными цыганскими вихрами, поехал неторопливо-настороженно за ним. Говорили недолго, минуты три. После чего Шашок, перемахнув борт катка, вразвалочку отправился к КПП (контрольно-пропускному пункту), а Игореха, красиво шурша лезвиями коньков, вернулся к встревоженной «снегурочке».
