Читаем без скачивания Повести и рассказы - Анатолий Курчаткин

Подано было только вино и вода, закуска запаздывала. Тугунин не пил сухого вина с последнего, годичной давности, приезда в Москву и выпил его сейчас, то и дело пригубливая из бокала, чуть ли уже не полбутылки.

У него, как водится, были отработаны темы для таких вот начальных разговоров, и сейчас он рассказывал Юле, как однажды, когда он возвращался из командировки, его, с кем-то спутав, встретило целое семейство грузин, усадили в черную «Волгу», привезли к себе домой, а дома — стол, вино, тосты, и он, войдя в роль, рассказывал о здоровье дяди Гоги, тети Лейлы и присных, и все бы ничего, хорошая была жизнь, если бы вдруг не оказалось, что он, оказывается, приехал свататься к дочери некоего дяди Чингиза и пора уже к ним ехать.

— Убегал я от них по чердаку, — говорил Тугунин с серьезным видом. — Все уже вниз сошли, в «Волгу» садимся, а мне будто бы понадобилось. Пошел меня наверх один провожать, усатый такой, подвел меня, дверь открыл — вот, говорит, генацвале, пожалуйста, а я его туда, на задвижку — и деру. Забрался на чердак — и через другой подъезд. Весь в паутине, в пыли — тот еще видок.

Юля смеялась, пригибаясь к столу.

— Ой, да не может быть, выдумали вы все.

— Ну конечно, доказать я вам не могу. Но так все и было.

Случай этот произошел с сослуживцем Тугунина, Жорой Гамхуашвили, и то было неизвестно, не выдумал ли половину всего этого Жора сам.

— Нет, так и было, — повторил Тугунин, снова отхлебывая из бокала.

— А мне не придется с такими темпами, — Юля кивнула на его бокал, — тащить вас потом на себе?

Она сидела, чуть развернувшись в его сторону, правая ее рука лежала на столе, он накрыл ее своей, она вздрогнула — и не отняла.

— Исключено, — сказал Тугунин. — Это я вас на руках понесу.

Рука ее под его рукой снова вздрогнула, сделала слабую попытку освободиться, и Тугунин прижал ее к столу. Юля не смотрела на него, взглянула — и тут же отвела глаза. И опять, как утром у автобуса, словно что-то поднялось у Тугунина из живота от этого ее взгляда, стиснуло в ложечке, в гортани, прокатилось по нёбу. «Ч-черт!..» — опять, как утром, подумалось ему с каким-то внезапным ознобным дрожаньем.

— Пустите… Сергей… — не глядя на него, с просительной стесненной улыбкой проговорила Юля.

Тугунин отпустил ее руку, она взяла ее на колени, и по-прежнему она не глядела на него. Что-то произошло — ни одно слово не выходило у Тугунина из горла.

Он допил вино в бокале и поставил его на стол.

Музыканты, опробывавшие инструменты, на мгновение смолкли и заиграли.

— Пойдемте танцевать, — рвущимся голосом сказал Тугунин.

На площадке перед эстрадой не было никого. Тугунин взял ее за талию и другой рукой за плечо — она не противилась. Полумрак в зале, упрятанные за темными выгородками столы рождали ощущение уединенности, освобождая от обычных в танцевальном одиночестве напряжения и скованности.

Тугунин нагнулся и поцеловал Юлю в выступающую из-под выреза кофточки округлую косточку ключицы.

— Я схожу с ума от вас, — сказал он.

Она повела плечом, как бы поежившись, и вдруг забросила ему руки за шею и тесно прижалась к нему. Тугунин посмотрел на нее — ему были видны ее гладко зачесанные и собранные на затылке в пучок блестящие темные волосы, глаз ее он не видел, но ему показалось, они у нее закрыты.

— У вас сумасшедше красивые глаза. Скулы у вас совершенно необыкновенные. В вас или китайская, или японская кровь… — Онемение, поразившее Тугунина за столом, прошло, и он был вполне в состоянии говорить то, что полагалось в таком случае.

Юля, пока они танцевали, не вымолвила ни слова.

Но, когда они снова сели за стол, сразу же, едва опустилась на стул, ее будто прорвало.

— А вы знаете, — сказала она с веселым оживлением, отхлебнула из бокала, глянула на Тугунина и чему-то засмеялась. — Вы знаете, я первый раз в Москве. Вот сколько прожила на свете, а ни разу не была, а тут путевка, и я поехала. Когда-нибудь ведь надо, да?

— Обязательно, — улыбаясь, поддержал он.

— Ну вот, вот я и решила — все-таки две почти недели, экскурсии, крыша над головой, вы одобряете, да?

— Конечно, — снова сказал он. В ее неожиданном оживлении легко угадывалась наивно и неловко скрываемая растерянность, и оттого в нем была некоторая комичность.

— Вообще у меня такая работа — я техник-технолог на заводе, — все сидишь и сидишь, расписываешь карту, так да эдак, на том да на другом изготовлять, знаете, поехать куда-нибудь, поглядеть — просто счастье. Конечно, не ВДНХ мне нужна, мы пять дней здесь, а я уже всю Москву обошла.

— Так уж и всю? — улыбнулся Тугунин.

— Ну нет, конечно, — засмеялась она. — Центр, конечно. А всей Москвы, наверно, сами москвичи не знают. — Она снова взяла бокал и отпила. — Как вы думаете?

— Думаю, как бы мне не пришлось вас на себе нести, — сказал он.

Она опять засмеялась, и глаза у нее блестели:

— Уже боитесь? Но вы обещали.

Его туго и остро кольнуло знакомое сладкое предчувствие.

— Я от своих обещаний, — медленно, раздельно произнося каждое слово, глядя ей прямо в глаза, сказал Тугунин, — никогда не отказываюсь…

Официантка, звонко, словно бы недовольно, простучав каблуками, остановилась с подносом у стола, укрепила поднос, подперев бедром, на краю и подала закуску — ломтики ветчины с хреном, блюдо рыбного ассорти, неизменные в любом ресторане и кафе страны «столичные» салаты.

— Позволите, мадам, поухаживать за вами? — спросил Тугунин с занесенной над закусками вилкой. — С чего начнете? Вам ветчины, севрюги, лосося?

— Маслину, — в тон ему, с тем же преувеличенным возбуждением сказала она.

— Ах, сколько угодно! — ответил он, делая в воздухе рукой с вилкой какое-то порхательное движение, и, подцепив одну из маслин в ассорти, положил ее ей на тарелку. — Вас устраивает, мадам?

И все последующие два часа, которые они провели в наполняющемся мало-помалу, все более разгуливающемся кафе, переложив со стола в желудок и салаты, и ассорти, и ветчину, и по порции жаркого в горшочке, выпив еще одну бутылку вина и еще несколько раз станцевав, — так все время и держалась между ними интонация преувеличенно гротескной шутливости. Но едва лишь вышли в темноту холодного вечера, в завывающий на огромных просторах Калининского проспекта мозглый резкий ветер, сразу что-то изменилось у них, Тугунин почувствовал, как прежняя, недавняя его легкость будто высочилась из него, оставив взамен нечто тяжелое и неуклюжее — словно прогорели дрова, превратившись в кучу серой золы.

Возле метро, прежде чем спуститься, они зашли в небольшой, глухо шумящий в вышине, совершенно темный сад на задах кинотеатра, он стал целовать ее, глубоко назад закидывая ей голову, тесно прижимая к себе, и она отвечала ему с нежной и страстной податливостью.

— О, — говорила она, перебирая его волосы на затылке под тульей шляпы, — Сергей… о… о, господи, Сергей!..

У гостиницы, в соседнем дворе, опять под глухо и мощно шумящими над головой деревьями, они снова остановились, и она снова так же отвечала на его поцелуи, и Тугунин сказал, прижимаясь губами к ее застывшему на ветру, холодному уху:

— Через пятнадцать минут приходи ко мне в номер.

Она ничего не ответила, повела слегка головой, будто поежилась, и он повторил:

— В номер ко мне приходи. Минут через пятнадцать.

Она вновь ничего не ответила, взяла его лицо в ладони, поцеловала сама — долгим влажным поцелуем, и Тугунин понял это как согласие.

В гостиницу они вошли порознь — сначала она, потом он.

Он поднимался и слышал где-то марша на два выше себя слабый стук ее каблуков.

Он надеялся, что соседа-старика не будет. Два вечера из трех, проведенных Тугуниным в гостинице, старик возвращался в двенадцать, присутствуя при работах второй смены. «Я старый волк, и лучше уж я побегаю, высунув язык, по лесу, чем буду сидеть и меня обложат флажками», — говорил он Тугунину наутро, объясняя свои принципы.

Но сосед был дома. Он сидел у стола с бутылкой кефира, куском диабетического батона и ел.

— После укола через некоторое время мне обязательно нужно перекусить, — сказал он Тугунину. — Где это вы шляетесь до такой поры, или у вас тоже работа — гляди в оба, не то потом не та будет проба?

Тугунин повесил плащ на плечики и закрыл шкаф.

— Женщины, — сказал он. — Не работа, а женщины.

— Ага, вы не теряетесь, — кусая батон и отхлебывая прямо из бутылки, с похвалою в голосе сказал сосед. — Ну и что же — знаете, любопытство, но не хотите, не отвечайте, — удачно?

Момент был — лучше не надо: старик прямо сам напрашивался. Судя по всему, он бы не отказал: такой шустрый, шебутной, рубаха-парень старик. Посмотрел бы уж часок телевизор в холле…

Тугунин уже открыл было рот — и вдруг понял, что не сделает этого. Было что-то в выражении этих ее трогательно-раскосых глаз, в том, как она пыталась убрать и не убрала руку из-под его руки в кафе, как она отвечала ему на его поцелуи, — было что-то во всем этом такое, из-за чего он не мог унизить ее просьбой к старику, пусть она об этом не будет даже и знать.