Фелисидад подошла к нему близко-близко, и он увидел под юбкой ее маленький и круглый, как дынька канталупа, живот.
– Нет. Это круче. Это совсем круто. Знаешь, это очень древний праздник. Мы празднуем смерть.
– Что-что?!
Он ушам не верил.
Видел свое отражение в зеркале – брови взлетели на лоб, рот раскрыт удивленно, как у птенца. Сам себе в зеркале усмехнулся.
– Что слышал! Это праздник смерти!
– Смерти? Что за чушь?
Лицо бабушки, в гробу, со сложенными на груди руками, всплыло из марева и пропало.
– Не чушь. Не смей так говорить о наших обычаях! Мы с тобой пойдем на кладбище. Туда, где похоронены мои дедушка и бабушка. Это мама и папа отца. Лилиана и Бенито Торрес. А все остальные пойдут на другое кладбище. К предкам мамы Милагрос. У матери предки испанцы. Они прибыли сюда с Кортесом. А у папы – индейцы. Нет, ну они с испанцами тоже смешались. Мы знаем все наше семейство до седьмого колена. Ты знаешь что? Оденься на кладбище, как на праздник. Ну! Живей! Уже вечер!
– Вечер, и куда мы в темноту попремся? – удивленно спросил Ром.
Но спорить не стал. Белая рубаха. Узкие черные джинсы. Галстук-бабочка, как у актера. «Как у марьячи», – хмыкнула Фелисидад, галстук ему поправляя. Резкий, беглый кивок в сторону зеркала: отрази жизнь и радость, отрази! Идем на кладбище – показать смерти лицо жизни, в обмен на ее костлявую личину!
«Что я, зачем я так, это же святотатство, у них же это память предков, и это древний обычай, сказано же тебе, дурень». Встопорщил русые волосы перед зеркалом.
– Хватит в зеркало пялиться, – Фелисидад ударила его по рукам, легонько, – ты ж не девушка.
– Ну тогда ты попялься! – захохотал Ром и подтолкнул ее к зеркалу.
Они смотрели на самих себя в зеркало, в другой мир, располагавшийся всего лишь за тонкой, тоньше волоса, стеклянной стенкой, призрачной поверхностью, поглощающей времена и звуки; зеркало на стене висело старинное, в тяжелой посеребренной раме, и сколько поколений, сколько предков Фелисидад гляделось в это стекло, зачерненное с испода отравной амальгамой? Они здесь, и они там. Зеркало. Отражение их счастья. Здесь и сейчас. Не на далеких звездах. Здесь, на смертной, влажной, черной, кровавой и грешной земле.
– Какие мы с тобой…
– Какие?
– Пара.
Еще глядели, вглядывались в себя.
– Да, мы пара. Я и не сомневался.
– Я тоже.
– Ты оделась на кладбище, как на танцы.
– Там и будут танцы!
Он округлил глаза и рот.
– Ого! А не врешь?
– Я вру! Я вру!
В смешливом гневе била его по рту черной кружевной перчаткой.
– А еще что там будет? Может, и пировать будем?
– И вино пить! И текилу! И особенный хлеб есть… священный! И скелеты ореховые грызть!
– Может, и гробики шоколадные?
Он хотел подшутить, подыграть ей.
Она заскакала на месте, как черный мяч.
– И гробики шоколадные! Да! Да! Да!
Ром схватил ее за руку. Притянул к себе.
Они целовались перед зеркалом, и зеркало тьмой и серебром глубоко, то четко, то туманно и неясно, отражало их долгий и сладкий поцелуй.
Они оделись, еще покрутились перед зеркалом, еще выслушали наставления от сеньоры Милагрос, еще смачно, звучно расцеловал их в щеки сеньор Сантьяго, еще Фелисидад затолкала в сумку горячие такос и бурритос, сунула две бутылки «риохи», а Ром только стоял у порога и приглаживал волосы, они все время топорщились, ему это надоело. «Выходим! Ну же! Уже темнеет».
Милагрос шепнула Фелисидад, их щеки тепло и бархатно соприкоснулись на миг:
– Ты там… помолись за сеньору Лилиану и сеньора Бенито… хорошенько…
– Да, мама.
Фелисидад прикрыла веки. Само послушание.
И когда они перешагнули порог и вышли в вечереющий ноябрьский день, в это безумное Первое ноября, Рому захотелось понять, отчего ему так тревожно, темно стало.
Изнутри поднялась волна. Он вспомнил океан. Синяя, сначала теплая, потом ледяная волна страсти, нежности, беды. Пахло бензином: по дороге, кряхтя, медленно проехала старая машина. Ром стиснул руку Фелисидад.
– Нас подвезут на кладбище, – беспечно сказала девушка.
Руку подняла. Помахала. Еще одна старая колымага показала морду с горящими фарами из-за угла. За рулем сидел незнакомый Рому парень. Сердце прыгнуло. «Сидеть», – сказал Ром сердцу, как псу. Парень притормозил, Фелисидад забралась в машину, хлопнула ладонью по сиденью: садись живо!
Странная тень мелькнула позади машины.
Будто пес пробежал.
Не взлаяв, растаял в сумерках.
Покатили. Ром глядел в затылок парня. Густоволосый, чернявый, как все они. Может быть, ее бывший? «Что значит бывший, она же еще девчонка, а на это наплевать, они все тут рано взрослеют, почему такая длинная дорога, долгая дорога, вечер и ночь, и море огней, до чего огромен это город, а, да, это самый большой город в мире. Больше Токио? Больше Нью-Йорка?» Фелисидад весело болтала с парнем, и Ром перестал понимать испанские слова. Липким медом заложило, заклеило уши. Кулаки налились горячим свинцом.
«Ты так любишь ее и ревнуешь ее».
Да, кивнул он сам себе – и засмеялся.
– Над чем ты смеешься? – обернулась к нему Фелисидад.
– Над тобой.
– Я смешная?!
Сердито взбила волосы, скорчила обезьянью рожицу.
– Ужасно.
Парень глядел на них в зеркало и тоже хохотал.
День мертвецов, черт знает, как весело.
Кладбище распахнулось гигантским черным зевом, с золотыми полосами зубов-огней в дьявольских улыбках, с перемежающимися волнами тишины и гула, слез и взрывов смеха. Фонари и факелы. Могилы освещены круглыми, как планеты, фонарями.
Он на Земле?
Нет. Он в Космосе.
Мертвые летят среди планет, комет и звезд, черная тьма и яркие вспышки, это жизнь вспыхивает и летит, чтобы разбиться, ну вот мексиканцы и создали в День своих мертвецов – для живых – подобие полета: День? Как бы не так: Фелисидад сказала ему, что подготовка к карнавалу Смерти растягивается на месяц, а сам праздник идет день, два, три, неделю – сколько у народа хватит сил смеяться, петь, веселиться, есть и пить и поминать своих покойников.
– Калавера и калака, запомнил?
Улыбается углом рта. Ей совсем не страшно.
Сердце. Он украдкой запустил руку под рубаху, расстегнув пуговицу. «Нет. Только не сейчас».
Странное дуновение. Будто бабушка дунула в лицо: «Так делала, когда болел».
– Что это?
– Калавера, – Фелисидад обняла ладонями свою голову, – калака! – побила себя кулаками по ребрам.
Он понял: череп и скелет.
Скелет. Череп. Как поэтично!
