Читаем без скачивания Могикане Парижа - Александр Дюма

Затем, показав ему на окно в коридоре, она сказала:

– Из этого окна я наблюдала за светом вашей лампы и оставалась тут до тех пор, пока лампа не гасла.

Они сошли с лестницы. Кармелита – улыбаясь, молодой человек – вздыхая…

VIII. Очень нужное письмо

Часы пробили час ночи.

Это был именно тот час, если помнят читатели, в который трое молодых людей, встреченных нами в начале этой истории, и их таинственный спаситель садились ужинать.

Оставим пока Жюстена, подъехавшего верхом в Версаль, оставим Сальватора, Жана Робера и г-на Жакаля, ехавших в карете в Нижний Медон, и вернемся к Людовику и Петрюсу, которые спали за столом в трактире.

Первым проснулся Людовик. Его разбудил шум, который производило веселое общество, желая попасть на четвертый этаж, где находились молодые люди.

Мальчик, повинуясь приказаниям Сальвадора, не хотел даже позволить, чтобы кто-нибудь вошел в комнату, где спали Людовик и Петрюс.

Шум, который производило настаивавшее общество, и разбудил молодого человека.

Он открыл глаза и прислушался.

На этот раз осаждающие нападали с таким веселым смехом, и этот смех, казалось, выходит из таких молодых и свежих ртов, что Людовик рассудил, что, может быть, доставит себе и другу удовольствие, если разрешит овладеть комнатой таким противникам.

И он пошел сам отворять дверь.

В ту же минуту группа разряженных в костюмы пьеро, дьяволов, торговок рыбой наводнила комнату с таким шумом, с такими взрывами хохота, что Петрюс вскочил с криком: «Пожар!»

Петрюс уже раньше бредил пожарами.

В это время Людовик почувствовал, как две хорошенькие руки обвились вокруг его шеи, а ротик с жемчужными зубками, каждое дыхание которого раздувало кружева бархатной полумаски, закрывавшей верхнюю часть лица, говорил ему своими розовыми губками:

– Так это ты, студент моего сердца, дозволяешь удерживать за собою целое помещение?

– Прежде всего, если бы ты, маска, потрудилась оглянуться, то увидала бы, что я не один.

– Э, да вот и сам Рафаэль! Хочешь, чтоб я позировала перед тобой, чтоб ты сделал ногу женщины на пожаре, о котором ты сейчас орал?

И молодая девушка, одетая в костюм простолюдинки, приподняв шаровары, показала под тонким шелковым чулком такую ногу, какую ищут художники и находят кардиналы.

– О! Я знаю эту ногу, княгиня! – сказал Петрюс.

– Шант-Лиля! – вскричал в то же время Людовик.

– Так как меня узнали, то я снимаю маску, – сказала красивая прачка. – Да и пить неловко, когда лицо закрыто… Дайте мне пить! Я умираю от жажды!

И все общество, состоявшее из пяти или шести прачек из Ванвра и трех садовниц из Медона, в сопровождении их возлюбленных, повторило хором:

– Пить! Пить!

– Молчите! – закричал Людовик, – комната принадлежит мне, следовательно, я должен и угощать. Мальчик, шесть бутылок шампанского для меня!

– И шесть для меня, мальчик! – прибавил Петрюс.

– В добрый час! – сказала княгиня. – А в благодарность за это мы подставим вам наши щеки для поцелуев.

– Чет или нечет? – сказал Петрюс, вынимая из кармана пригоршню монет.

– Что вы хотите сделать, синьор Рафаэль? – спросила Шант-Лиля.

– Я ставлю щеку Людовика против моей.

– Чет за чет! – отвечал Людовик, говоря тем же языком, каким говорил его друг.

– А мы всегда пускаем ракеты, – заметила княгиня, возвращаясь к своим обычным выражениям. – Пиф-паф! Нам недостает только Камилла: он пустил бы букет.

В эту минуту гарсон вернулся с двенадцатью бутылками шампанского.

– Букет – вот он! – сказал гарсон, заставляя выскочить пробки из двух бутылок, у которых он подрезал проволоку на лестнице.

– Выиграл! – вскричал Людовик, целуя Шант-Лиля в обе щеки. – Я тебя похищаю, сабинянка.

И, взяв на руки княгиню Ванвр, как будто это был ребенок, он отнес ее к столу и, усевшись сам, посадил ее к себе на колени.

В течение часа двенадцать бутылок были выпиты; затем – двенадцать других, которое общество, чтоб не оставаться в долгу, велело подать в свою очередь.

– Теперь, – сказала Шант-Лиля, – речь идет о воз вращении в Ванвр. Вот Нанетта обещала своей барышне вернуться в одиннадцать часов и должна передать ей письмо. Теперь три часа утра, а письмо-то нужное.

– Четыре часа, принцесса, – заметил Петрюс.

– А хозяйка встает в пять! – вскричала Шант-Лиля. – В дорогу, общество!

– Княгиня, – остановил ее Людовик, – когда состоится ваше первое путешествие в Париж?

– О! – ответила Шант-Лиля. – Как будто вы беспокоитесь об этом?

– Конечно, я беспокоюсь, особенно, когда у меня нет более белья.

– Ба, вот мелочность! Хорошо, вы его получите, когда приедете за ним сами.

– Шант-Лиля, без глупостей! Эта неделя была трудная для белых рубашек, а я не могу ходить к моим больным в рубашках с кружевами.

– Приходите за вашим бельем.

– О! Если дело только в этом и в вашей коляске есть место, княгиня, я готов.

– Без фарсов?

– Так же верно, как я говорю с вашей светлостью.

– Браво! Браво! Мы напьемся молока на мельнице в Ванвре. А вы поедете, синьор Рафаэль?

– Ты едешь, Петрюс? Это хорошо: долгие шалости – самые лучшие.

– Черт возьми! У меня нет недостатка в желании, но, к несчастью, у меня утром первый сеанс.

– Ну, отложи этот сеанс!

– Невозможно. Я дал слово.

– Тогда, – заметила Шант-Лиля – это должно быть свято. Форнарина отпускает своего Рафаэля. Пойдем, король проказников.

И она протянула руку Людовику, который, решившись весело завершить карнавал, оплатил свой счет и счет Петрюса, спустился с лестницы и сел в громадную по возку для перевозки мебели, в которой все общество при ехало из Ванвра в Париж.

Петрюс, живший на Западной улице, простился с ними, пожелал другу побольше удовольствий, отвечая, несмотря на расстояние и потемки, на шумные слова приветствия, которые посылало ему веселое общество.

– Ну, хорошо, – спросил Людовик, – куда же мы отправляемся таким образом? Мне кажется, что мы едем в Версаль, а не в Ванвр?

– Если бы Рафаэль не покинул нас, король проказников, – отвечала Шант-Лиля, – он сказал бы: ваше величество, все дороги ведут в Рим.

– Я не понимаю, – сказал Людовик.

– Посмотри на Нанетту, прекрасную садовницу.

– Я смотрю на нее.

– Как ты ее находишь?

– Хорошенькой!.. Дальше?

– Ну, хорошо, она поехала с условием, что ее выпустят у ее двери.

– Ну ладно, бог с вами! – ответил Людовик. – Позволь мне сесть к твоим ногам, княгиня, и положить голову на твои колени: ты спасешь мне жизнь.

– Хорошо, – сказала девушка, – если бы я знала, что мы везем этого господина для того, чтоб он спал, то его бы следовало положить в телегу с зеленью. Ему было бы там так же хорошо, как и здесь.

– Ах, княгиня, – сказал сонный Людовик, – ты ко мне несправедлива: капуста не так сладка, а салат не так нежен, как ты.

– Боже мой! – произнесла Шант-Лиля тоном глубочайшего сострадания. – Как бывает глуп самый умный человек, когда ему хочется спать!

Пробило пять часов утра, когда они приехали в Бельвю. Мало-помалу звучный смех замолк, веселые крики затихли, вероятно, и холод, сопровождающий возвращение утра, особенно зимой, отзывался на полузаснувших участниках маскарада. Каждый желал поскорее вернуться в свою комнату, в свою постель.

Наконец повозка остановилась перед дверью дома, где жили Коломбо и Кармелита; Нанетта выскочила из нее, достала из кармана ключ и вошла в дом.

– Хорошо, – сказала она, увидев через оставленную открытой дверь коридора, выходившую в сад, огонь, который светился у Коломбо. – Молодой человек еще не спит и получит свое письмо.

– Прощайте, господа!

И она заперла дверь.

Несколько глухих ворчаний раздалось из глубины повозки, которая направилась к Ванвру.

Но только повозка отъехала пятьдесят шагов, как крики: «Помогите! Помогите!.. Г-н Людовик, г-н Людовик!» – раздались с того места, где высадили Нанетту.

Повозка остановилась.

– Что случилось? – спросил Людовик, внезапно проснувшийся.

– Я не знаю, но вас зовут, – ответила Шант-Лиля. – Я узнаю голос Нанетты. Случилось какое-нибудь несчастье.

Людовик выскочил из повозки и в самом деле увидел Нанетту, которая бежала испуганная и кричала:

– Помогите! Помогите!

IX. Задохнувшиеся

Он побежал к ней.

– О! Скорее, г-н Людовик! Идите скорее! Идите скорее все! Они умерли!

– Кто умер? – спросил Людовик.

– Мадемуазель Кармелита и г-н Коломбо!

– Коломбо? – вскричал Людовик. – Коломбо де Пеноель?

– Да, г-н Коломбо де Пеноель и мадемуазель Кармелита Жерье. Боже мой! Какое несчастье! Такие молодые, такие красивые, такие ласковые!

Людовик в ту же минуту бросился к дому и, найдя дверь открытой, одним скачком очутился в садовом флигеле.

Окно кабинета, плохо закрытое Коломбо, было распахнуто Нанеттой, которая после тщетных криков и стука осмелилась перешагнуть через подоконник, чтобы постучать в дверь комнаты.