входя, а словно материализуясь из воздуха, шагнул Брюс. За прошедшую декаду он словно высох: кожа обтянула скулы, а под глазами залегли тени. За его спиной бесшумной тенью скользнул Ушаков.
— Кофе, — бросил Яков Вилимович моему денщику, не оборачиваясь, и прошел к столу.
На полированную столешницу легла пухлая, перевязанная тесьмой папка. Он положил ее, аккуратно. Словно нарыв, готовый лопнуть от резкого движения.
— Итоги твоего красноречия, Петр Алексеевич. Можешь ознакомиться.
Я недоуменно развязал тесемки. Внутри — тридцать семь аккуратно составленных досье на каждого, кто был на том императорском совете. Князь Долгорукий, Головин, бояре, генералы… Напротив каждого имени — столбик цифр: долги, заложенные имения, расходы любовниц. Рядом — паутина связей, тянущаяся или нет — в Вену, Стокгольм, Лондон. И в конце каждого листа — короткая пометка: «Уязвим».
— Десять дней, — тихий, ровный голос Брюса делал его слова еще весомее. — Десять дней вся моя сеть, вместо того чтобы душить гадов Савойского в их же норах, копалась в великосветских сплетнях. Мои лучшие люди сидели в засадах на камердинеров, выведывая, не проболтался ли их хозяин за штофом венгерского о твоих идеях. Мы проверили слуг, вскрыли любовную переписку, подкупили духовников. Я вывернул наизнанку всю столицу, чтобы прикрыть те тридцать семь брешей, которые ты пробил в нашей обороне одним своим языком!
Он говорил, а я листал страницы. Передо мной разворачивалась анатомия предательства, подробная карта гнили, разъедающей Империю изнутри. Я-то думал, что выступаю перед соратниками, а оказалось — читал лекцию в змеином гнезде.
Просчитался. Грандиозно просчитался, заставив Брюса заниматься работой, от которой он только сейчас и оправился. Нужно было наедине все высказывать.
Я поднял голову и посмотрел на Ушакова. Мой бесстрастный механизм смотрел на Брюса. И в этих глазах, впервые отразилось нечто живое: сложное, почти болезненное усилие мысли, попытка постичь что-то за рамками протоколов.
Дошло. Кажется, до моего гения сыска наконец-то дошло. Он, выстроивший совершенную физическую защиту, впервые столкнулся с угрозой иного порядка — нематериальной, расползающейся по каналам родства, алчности и тщеславия. Он умел ловить людей с ножом в рукаве. А Брюс за эти десять дней поймал за хвост десятки невидимых демонов, что сидят в человеческих душах. Ушаков увидел мастера, работающего с совершенно иным материалом. Андрей не думал смотреть на мой монолог на совете с такого ракурса. А должен был. Поэтому и уставился на Брюса.
Брюс, с его звериным чутьем на малейшую перемену в атмосфере, уловил и эту. Он чуть повел плечом, и на его губах проступила едва заметная, усталая усмешка.
— Ваши люди слишком заметны, Яков Вилимович, — произнес Ушаков, видимо, пытаясь «приземлить» его. — Их присутствие создает возмущение в среде. Шум.
Брюс медленно повернул к нему голову.
— Мой «шум», Андрей Иванович, — это эхо. По нему я слышу, что происходит в дальних комнатах. А ваши идеальные, глухие стены не спасут, когда враг, которого вы не слышите, уже будет пить ваше вино за вашим столом.
Ушаков принял это. Не ответил, не оспорил. Только чуть склонил голову — признание другой правды, другой школы. Они впервые увидели друг в друге сложный, непонятный, но необходимый для общей системы инструмент.
Когда через час дверь за Брюсом и Ушаковым закрылась, кабинет накрыла тишина. Подойдя к столу, я провел пальцем по папке с досье. Тридцать семь судеб, тридцать семь потенциальных предателей, которых Брюс теперь держал на коротком поводке. Он свою работу сделал. Теперь моя очередь.
Передо мной на столе раскинулись чертежи «Правды». Вот только кормить этого зверя было нечем. Эта информационная война уперлась в простую проблему: отсутствие бумаги. Наши мануфактурки, где мужики толкли тряпье в ступах, годились разве что для прошений в приказную избу, но никак не для войны с целой Европой.
Нужно было свое. Массовое. Дешевое. Смахнув со стола все донесения и отчеты, я взялся за мозговой штурм. Измученный интригами мозг с облегчением переключился на знакомую, понятную работу — проектирование.
Древесная целлюлоза, сульфитная варка, гигантские комбинаты из моего будущего — вся эта химия была отброшена сразу. Утопия. Нет ни серной кислоты в нужных объемах, ни оборудования, ни времени. Работать нужно с тем, что есть под ногами. А под ногами в России начала XVIII века в избытке имелись две вещи: тряпье и лес. Тряпье — это тупик. Его мало, оно дорогое, и на сборе ветоши войну не выиграешь. Значит — лес. Но как взять из него волокно без кислоты? Не химией, так силой.
Прикрыв глаза, я вспоминал всю имеющуюся информацию о бумаге. Процесс должен быть прямолинеен. Нужно измельчать древесину в пыль, в волокнистую кашу, из которой потом можно отлить лист. Весь ручной труд — в топку. На каждом этапе человека должна заменить машина.
Грифель заскрипел, оставляя на листе жирную, злую линию. Первый контур. Цех-монстр, пожирающий бревна с одного конца и извергающий бумагу с другого.
Сырье. Это будет явно не строевой лес, который идет на флот и крепости, а бросовый. Осина, ольха, еловый молодняк — то, что гниет в лесу или идет на дрова. Я уже видел целую систему, опутавшую подмосковные губернии — лесные артели, работающие по моему подряду. В каждом крупном городе — приемный пункт. За каждый кубометр дешевой, ни на что не годной древесины — живые деньги. Я превращу лесной мусор в стратегический ресурс, дам тысячам крестьянских семей стабильный заработок и одновременно проведу санитарную чистку лесов. Они будут привязаны ко мне выгодой.
Дальше — сердце машины, дефибратор. Вырисовывается эскиз огромного, в несколько тонн, жернова из песчаника, вращающегося с бешеной скоростью в закрытом кожухе. Движение ему даст мой верный пар. Короткие поленья, очищенные от коры, будут под давлением подаваться к вращающемуся камню. И жернов, словно терка великана, будет истирать их в мельчайшую древесную массу. Постоянная подача воды смоет эту кашицу в сборный резервуар. Десять таких жарко дышащих, воющих монстров, работающих в три смены, выдадут столько бумажной массы, сколько не даст и вся Европа со своими тряпичными мануфактурами.
Но самое сложное — отливка и сушка. Черпать массу формами и развешивать сырые листы на веревках, как баба белье после стирки, — нелепость. Процесс должен быть непрерывным.
На бумаге родился второй монстр, соединенный с первым. Бесконечная река из тонкой медной сетки, движущаяся на валах. На нее из бака ровным слоем будет литься бумажная масса. Вода стекает сквозь сетку, оставляя на поверхности хрупкую плоть будущих приказов и доносов. Дальше эта лента пойдет через
