Закапало.
– И погода гнусная, – ворчнул, выйдя из телефонной будки, Тартасов. Вышагивал потемневшей мокрой улицей.
Время дрянь – и погода дрянь… кстати бы согреться. Кстати бы выпить. (С натугой для бюджета.) Тартасов вынул кошелек и снова его спрятал. Разве что пивка…
Стоило переноситься! – думал он. Какую дырку ни отыщи… Как глубоко (мысленно) ни ввинтись, уже не вынырнешь в далеких днях молодости. Всё только рядом. Всё возле той узкой дыры, свистящей ветром. Время не пускало. Уже не было господину Тартасову ходу в те дни, когда… Семья, жена, малыш сын и… тексты. Ах, тексты. (Скорей бы утро – и к бумаге!) Куда все делось?.. О время, погоди! – просил пророк. А что тут ждать? чего годить?..
Ну что? – еще одна попытка?.. Еще раз попробуем в прошлое?.. Где тут, мать ее, щель поуже?
Увы и увы. Тартасов в своем прошлом опять оказался в какой-то телефонной будке, где мерз, звонил и клянчил взаймы денег… бранился!
Гадость.
* * *
– Г де ты так долго?
– Да так, – ответил Тартасов с еще не наладившимся дыханием от быстрого хода.
– Холодный какой. Мокрый… – Лариса Игоревна, сидя за столом, зябко передернула плечами.
Тартасов вяло развел руками:
– Осень.
Лариса Игоревна (деловая женщина, хозяйка!) склонилась к бумагам. Цифры зачеркивала, цифры вписывала. Но вот подняла глаза.
– Я так и не почитала тебе… Из твоей последней повести. Хочешь? Страницы, которые люблю.
– Нет.
Нет так нет. Она опять придвинула поближе бумаги.
– Бюджет изучаешь? Расход-приход. Все сама?
– Сама.
Лариса Игоревна на миг прислушалась: в комнатах тихо, девочки у нее славные, одеты-обуты, все хорошо, все налажено… и все-таки сама! Считать-пересчитывать! (И смету года пересмотреть.) Экономика должна быть экономной и в ее скромном деле.
– Как насчет чая? – спросила.
– Чай да чай. Сколько можно! – ворчнул.
* * *
Смета сметой, а от мысли, что Тартасов не исчез, никуда не делся (вот он, сидит), Лариса Игоревна услышала, как вдруг поджалось ее живучее сердце. Стиснулось… и теперь сладко расслаблялось. Вот ведь любящий инструмент! (Как долго работает и верно служит.) Не рассказать ли Тартасову в третьем лице: как бы о некоей другой женщине… О неменяющейся природе женского сердца – вдруг его вдохновит? И о когдатошнем жертвенном приходе к Вьюжину. Хотя бы намеком.
В волнении и в легком испуге (нет, нет! мужчине не понять!) она налила себе боржоми. А в дверь стук.
Лариса Игоревна припала губами к пузырящейся влаге. Волнение не покидало. Предчувствие?.. (А в дверь снова – стук, стук.) Лариса Игоревна крикнула: «Войдите!» – В дверь успели стукнуть еще разок-другой. И вошли… Галя.
В белой маечке, плотно обтягивающей грудки и животик, Галя гляделась очень свежо. Она стройненькая. (Выпила свой кофе, всласть покурила и теперь, видно, заскучала.)
И заскучавшая пришла сюда:
– Где этот дяденька?.. Который в долг?
Приостановившись в дверях, Галя не посмела войти в кабинет (уважение к Ларисе Игоревне). Она лишь издали махнула ему тонкой своей ручкой – пошли, артист!
– Писатель. Я писатель, – поправил ее Тартасов.
– Один фиг без денег.
Она зацокала каблуками по паркету прихожей. Шла, не оглядываясь, в свою комнату – Тартасов, сглотнув ком заждавшейся слюны, кинулся вслед за ней.
Ларисе Игоревне только и остался звук его спешных, боявшихся отстать от Гали шагов. Ей стало на миг больно. (Но ведь не так больно, как в былые годы, когда не могла жить без этого человека.) «Надо же! Все еще люблю…» – подумала, притронувшись к груди, где сердце ощутило укол.
Главное – не огорчиться сразу. А дальше мы умеем. Пересилим…
Она, пытаясь улыбаться, выпила еще боржоми, отличный напиток! (Надо заказать целый ящик.)
А в дверь опять стучали.
* * *
– З дравствуйте.
Мужчина. Хорошо одет. Лысина. И взгляд очень, очень знаком… Силы небесные! Зачем он здесь?
Лариса Игоревна не столько смутилась, сколько удивилась его появлению здесь: он же из тех. Он из властных и важных!.. Обычно веселятся в дорогих банях. В закрытых богатых пансионатах… Именно там их ублажают голыми девочками – с двумя-тремя сразу. Лепят компромат… а что ему здесь? в ее тихом, заурядном заведении?
Вьюжин, холеный и великолепно одетый (он, он! вот только как гладко полысел!), улыбался. Мягко сбавив голос, повторял:
– Здравствуй. Здравствуй, Лариса!
Он стал рассказывать, как еле отыскал ее, как звонил и как ее девочки (скрытницы!) обо всем умалчивали. Какая таинственность! И какая вышколенность!.. А все же он вызнал у них адресок и теперь рад, рад, рад ее видеть – здравствуй же! здравствуй!
Лариса Игоревна глянула, скользнув скорым глазом в окно, где стояла его машина. Солидная машина, но без шика (маскируется)… И без шофера – сам приехал, один.
– Один, один! – засмеялся Вьюжин, перехватив ее взгляд. Лариса Игоревна, не зная, как себя вести в столь новой ситуации со старым знакомцем и былым коллегой, сделалась строга. И прямолинейна. Эта манера ее всегда выручала. Она рада. Она рада его видеть. Но здесь у нее сама обычность. Девочки просты. Скромны. Никаких выкрутасов и ляпов. Здесь всё как дома . Рада принять… Рада вас видеть…
– Тебя. Скажи – тебя… Лариса! Как не совестно!
– Рада тебя видеть.
И продолжала – она слышала, конечно, о головокружительном его продвижении. Знает и о его месте в нынешних верхах, но… но девочки у нее скромны, обычны. Зачем они ему? (Столь крутое начальство пусть развлекается где-то у себя.)
– Какие девочки! Я тебя искал. Тебя, Лариса…
В это она уж совсем не могла поверить. Глупости.
– Напрасно не веришь! Я помнил. Да, забывал… Да, время… Но все равно помнил о той нашей встрече. Представь… Я вдруг узнал, где ты, – и словно бы вспыхнул. Импульс чувственный, мгновенный, минутный. Но такой силы!..
Она не знала, что и подумать. (Он хотел ее.)
Вьюжин, чувствуя себя чуть свободнее, снял свой замечательный светлый плащ. А из бумажной сумки извлек тяжелую бутылку. Шампанское… С разрекламированной красной полосой, перечеркивающей этикетку по диагонали.
– По старой памяти, Лариса. Побудем вместе… Позволишь, а?
Она выбирала: возмутиться громко? или с легкой издевкой? Осадить здесь мужчину (она умела) – проще всего насмешкой.
Но Вьюжин сказал, словно бы держал наготове:
– Между прочим, на ТВ сейчас кадровая смена. Чистка. Изгоняют стариков – в том числе гонят и Тартасова.
Вот тут только Лариса Игоревна заалела. Ей напомнили… На миг смутилась. Но сказала четко и строго:
– Я к Тартасову давно остыла.
– Понимаю. Но все-таки… По старой-то памяти ты ведь не захочешь, чтобы его выгнали?
Она пожала плечами – мол, не знаю. Как тут знать!.. Тянула минуту. Нарочито подзадержалась с ответом. И все же она произнесла:
– Не захочу.
– Вот то-то. Это ведь важно… Знаешь, это важно всем нам. Именно всем нам, мало-помалу стареющим, важно поддерживать друг друга. Хотя бы на расстоянии…
И Вьюжин опять просительно сказал:
– По старой памяти, а?
Кивнув, Лариса Игоревна сделала первый шаг. Взяла телевизионного барона под руку. Вывела из кабинета… Она постарается. Она барону придумает… послаще! Улыбаясь, владея собой и, однако же, с некоторой паникой погружаясь в нечаянную ситуацию (Тартасов и Вьюжин не должны столкнуться), Лариса Игоревна вела Вьюжина под руку. Уводила.
– Сюда. – С нелегким сердцем она вела мужчину в резервную комнату. Но здесь уже проще. Ни девочки и никто другой не войдет сюда без ее вызова. Лариса Игоревна здесь отдыхала.
В руке, не забыл захватить, он нес шампанское. С диагональной полосой… Бережно поставил бутылку на столик.
– Чудная комната. Здесь мило. Здесь тихо, – шептал Вьюжин, уже настраиваясь на ласку.
Да, тихо.
Она отвела его руку.
– Я приведу тебе замечательную девочку. Лялю.
– Нет.
– Тебе понравится.
– Нет и нет! – Вьюжин решительно (но шепотом) ей объяснил, что он стареющий мужчина и что не все так просто. У него уже проблемы – какие? – а такие, к примеру, что он не может с незнакомыми. Уже не может. Не может и не хочет. Никаких девочек. Только с теми, с кем раньше. Он хмыкнул: только по старой памяти…
И подрагивающими руками Вьюжин, импозантный, солидный и лысоголовый (а когда-то был худощав, легок! а как остроумен!), стал бережно снимать с Ларисы Игоревны ее бежевую кофточку. Нервничаю, сказал он. Очень нервничаю. Тогда Лариса Игоревна села на постель. Обычно здесь отдыхала. Постель чиста, опрятна. Не нервничай, разденусь сама…
А он все спешил, говорил: проблема стареющего Вьюжина была не только в цепкой (неотпускающей) памяти прошлого… Не только в необходимо повторяющейся любви знакомых ему прежде дам, но и в том, что с каждым годом (с возрастом) ему даже со знакомыми удавалось все меньше и меньше. В последнее время удавался лишь пресловутый «президентский» секс, да и то вариант… оральное счастье… Доставлямое женщине – да, блажь, ты права! блажь, причуда, выворот, но иначе все напрасно и без удовольствия. Все впустую…
