Уничтожен… Глаза хана снова поднялись в небо, разыскивая орла, но птицы, конечно, не было. Осталось неизвестным, сумел ли орел утащить свою большую добычу или нет, и почему-то именно это волновало Батыя куда больше, чем послание Гуюка.
К Гуюку уехала та странная женщина, которую невозможно убить. Она хотела отравить Великого хана. И ей Батый тоже не верил, но не в намерениях, а в том, что сумеет это сделать. Батый не был столь глуп и наивен, чтобы полагаться на уруску, даже самую сильную. Пусть она отвлекает внимание на себя. Опасаясь тигра, можно не заметить маленькую змею и быть укушенным ею. Такой змеей должны оказаться его люди, только что-то они припозднились.
Он снова перевел взгляд на послание, которое все еще сжимал в руке. Поздно, Гуюк, поздно… Что бы теперь ни произошло, им не жить на одной земле. Хан решительным движением засунул послание за пазуху и встал, не время рассиживаться в раздумьях, когда все решено, сомнения вредны, они лишь разъедают решимость. Он не ответит Гуюку и не двинется со своими туменами с места, если Великий хан придет, то сражение состоится здесь, в местности Алакамак. Надежду, что сражения не будет, Батый от себя гнал, нельзя надеяться на лучшее, тогда не будешь готов к худшему.
Великая хатун была права, когда говорила, что ее муж очень осторожен во всем. Слишком хорошо Гуюк знал своих родственников, чтобы бездумно пить и есть, помнил, что в каждом куске, а особенно каждой чаше может оказаться всего-навсего одна капля яда, но эта капля прервет жизнь. Потому любую чашу до хана пробовал верный слуга, да не один.
Бывало, когда падали замертво, бывало, когда мучились по несколько дней. Гуюк не кричал об этом, напротив, тихо убирал мертвых и проводил тайное расследование. Если расследование удавалось и виновных находили, смерть их была страшной и медленной. Но хан не настаивал на строгом расследовании, это тоже давало результаты, отравители убеждались, что его невозможно убить ядом, то ли ни один не берет, то ли слишком чуток хан.
Иногда Гуюк сам рассказывал о том, что его снова пытались отравить. Пусть знают, что пытаться его уничтожить бесполезно.
И все же желающие находились.
Вот и в этот раз слуга, глотнув из предназначенной для хана чаши, упал замертво, даже не успев глубоко вздохнуть. Вернее, именно из-за невозможности дышать. Гуюк спокойно посмотрел на бездыханное тело и распорядился тайно вынести.
– Завтра проведешь дознание, сегодня не стоит, уже поздно.
Действительно, было поздно, ночь укрыла землю своим звездным покрывалом.
Погибшего слугу унесли, продолжать трапезу больше не хотелось, хан поднялся, чтобы уйти спать.
Спать тоже не хотелось, но никого видеть Гуюк уже не мог. Внутри росло то самое чувство, когда хотелось убивать всех попавшихся на глаза, зубами рвать глотки врагам, быть жестоким, немыслимо жестоким, чтобы все содрогнулись, чтобы, корчась от страха, ползли к его ногам, молили о пощаде, но не получали ее.
Он должен побыть один, чтобы эта злость, эта смертельная ярость переплавилась в решение, единственное и бесповоротное, которое заставит идти дальше, идти до конца. Гуюк уже знал, что это будет за решение, но оно должно было вызреть в ночной тиши, оформиться именно из охватившей ярости, захватить целиком не затмевающей разум вспышкой, а холодной, змеиной злостью, когда нет пощады никому.
Он уничтожит сначала Бату, потом Сорхахтани, потом будет и Огуль-Гаймиш, решившая, что она неприкосновенна. И даже его собственные сыновья. Пусть все знают, что неприкосновенных для Великого хана нет, он раздавит, как вошь, любого, кто посмеет не угодить. Останется один? Ну и что? Это лучше, чем каждый день ожидать яд в вине или даже кумысе. Зато с каким удовольствием он полюбуется на мучения своих врагов, когда они будут пить такой же яд, но не падать замертво, а мучиться. Долго-долго и страшно. Гнить заживо, кричать от боли, умоляя, чтобы позволил скорее умереть. И Огуль-Гаймиш тоже будет, эта шаманистка проклятая!
Почему был так зол на жену, находившуюся далеко в Каракоруме, не знал и сам.
Ничего, это последняя ночь его бездействия, завтра мир содрогнется от имени Гуюка, как когда-то содрогнулся от имени его деда Темуджина, названного Чингисханом. Все будет завтра, а пока нужно спать.
Приснилась хану жена, но как-то странно…
– Все готово.
Женщина сжала губы, словно боясь, что сквозь них выскочит ненужное слово, но все же кивнула.
– Хатун, ты уверена, что хочешь этого?
На сей раз губы разлепились, голос был немного сиплым:
– Да…
Первый удар в бубен заставил вздрогнуть и колокольчики по его краю. Женщина закрыла глаза. Рокот и звон усиливались, шаман начал произносить какие-то слова, потом отдельные звуки, наконец, его голос слился в один протяжный стон. Костер, сильно затрещав, выбросил в черное ночное небо целый сноп искр, но не успокоился, его пламя продолжало бесноваться в такт движениям и выкрикам шамана.
Ночь и черный лес вокруг добавляли ужаса в действо, но женщина ничего не видела. И не потому что сидела с закрытыми глазами, она, как и шаман, была в трансе, дух носился где-то далеко-далеко. Множество черных косичек закрыло лицо и скрыло под собой выбритую часть головы надо лбом – признак знатной хатун. Она раскачивалась, подпевая шаману, потом начала вздрагивать всем телом, даже корчиться, несколько раз закричала и вдруг затихла.
Сколько продолжалось все действо, не мог бы сказать никто из участников – ни шаман, ни хатун, ни сидевшая чуть в стороне с раскрытыми от ужаса глазами девушка. Но ночь не успела смениться рассветом, закончил шаман все еще в темноте. Обессиленная женщина едва ни рухнула в костер, девушке удалось подхватить ее в последний миг. Правда, одна из косичек все же попала в пламя и вспыхнула. Потушили быстро, но от нее пострадала выбритая часть надо лбом.
Женщина лежала на расстеленной попоне и тихо стонала, не столько от физической боли, сколько от душевных страданий. Хотя и физически ей было плохо.
Второй шаман наклонился, поднес к губам какое-то питье, она послушно проглотила, вряд ли понимая, что делает. К обожженной коже головы приложили тряпицу с травами. То ли это успокоило, то ли питье подействовало, но постепенно женщина стала приходить в себя. Дотронувшись до головы, она застонала:
– Ай, что это?
– Обожглась, – спокойно объяснил второй шаман. – Близко к огню села.
Женщину затрясло от страха:
– Это плохо, огонь – это плохо! Я умру?!
Шаман поморщился, давая питье и тому, что проводил обряд:
– Все умрем. Живи пока.
– Сколько?
– Живи.
Подхватив своего напарника на закорки, шаман потащил его к стоявшей в дальнем углу поляны юрте. Небо на востоке начало светлеть. Женщина окликнула:
