же им!
— Тихо, не кричи!.. Что я им скажу?
— Что они не имели права! Я ни разу в жизни не…
— Если я им скажу, — тихо ответил он, — они не выпустят нас. Самолет задержался из-за нас. Ты хочешь, чтобы нас тут бросили?
Она кивала понимающе, но обижалась, что он не заступился за нее из страха быть наказанным.
В самолете, со злой дрожью, она опять сказала:
— Они меня раздели, понимаешь? Совсем, полностью раздели! Так они меня еще и трогали! Меня сейчас стошнит! Ты мог бы им сказать?..
— Нет, не мог бы. Они в лучшем положении, ты не знаешь? Они бы нас арестовали!
— А если бы меня изнасиловали — что, тоже ничего бы не сказал? — спросила она, потеряв терпение, но это было столь жестоко с ее стороны, что ей самой стало стыдно.
И то, что нынче он рассказывал об этом, как о факте а-ля «посмотрите, какой там ужас», — ее это злило, раздражало так, что хотелось закричать. А Митя не понимал ее неприятного чувства и пожимал плечами.
В августе снова заговорили о войне.
Началось все с известной газеты, опубликовавшей статью с содержанием: «…Правительству Ч. стоит задуматься над тем, чтобы либо принять, либо отклонить в определенных кругах получивший распространение проект превращения Ч. в однородное государство путем отделения от нее Области, в которой проживает, стоит напомнить, чуждое Ч. национальное меньшинство, желающее слиться с нацией, к которой оно принадлежит по расовому признаку. Стоит заметить, что преимущества Ч. в данном случае могут оказаться серьезнее, нежели недостатки…». Обсуждалась статья так, будто за ней стоял не конкретный автор, а европейское правительство.
— Ну и что? — сказала Катя, услышав рассказ об этом от мужа.
— Ну, как тебе сказать… — о ней не думая, ответил Митя.
Она с тоской на него смотрела.
— Они не станут воевать из-за какой-то Области, — небрежно заметила она потом. — Их армия, знаешь, не готова. Это все говорят. Это Мария говорит…
— А ты знаешь, что она пишет тебе правду?
— Конечно. Это же Мария!
— Кто ей сказал? Ее любовник?
— Ну и что? — ответила она.
— Да ничего. Может, они нас обманывают. Дурят! И у них не десять дивизий на границе, а целых пятьдесят уже.
— Такого не бывает! Где они возьмут их? Из воздуха, что ли? Они пока колдовать не научились, я надеюсь.
— Но ты считаешь, что я прав…
— Ничего я не считаю, — ответила она нетерпеливо. — Неважно, что я думаю. Мы все, как полоумные, повторяем: «Война, война, она начинается, война, война, о боже мой!». А лучше не паниковать. Тебе что, легче станет от того, что ты у себя все стены испишешь этим словом?
Но в сентябре он ей принес противогаз и попросил надеть.
— Зачем? — поинтересовалась Катя.
— Хочу узнать, красива ли ты в нем. Убери-ка волосы!
От смеха она едва не задохнулась. Впервые в жизни увидев измененное свое «лицо» в ближайшем зеркале, она изобразила истерику с причитаниями и быстрыми слезами юмора. Митя на нее глядел, как на полусумасшедшую, не понимая просто, как можно насмехаться над этой ситуацией.
— В нем нужно читать стихи на утреннике, — сказала Катя. — Я его себе оставлю, ты не против?
— Носи его с собой, хорошо? Ты часто выходишь?
— Митя, ты правда считаешь, что меня можно заставить надеть противогаз на улице? — веселясь, спросила она.
— Это не смешно! Как это… глупо! Глупо, Катишь! Ты…
Чтобы вызвать в ней раскаяние, он ушел в другую комнату и сел за столик с шахматами. Зная, что он злится, Катя все равно пришла, заняла кресло напротив и, взявшись переставлять фигуры, заметила:
— Ты первым стал смеяться, а виновата я?..
— Хорошо, Катишь, — устало сказал Митя.
— Я знаю, тебе страшно, но я в этом не виновата.
— Да… прости, тяжелый… ох, непросто все, и я… прости, Катишь.
— Хочешь чаю? — с сожалением спросила Катя.
— Горячий? Нет…
— У меня есть остывший, целая чашка. Я сейчас, я принесу…
Возвратившись с чаем, она уверенно сказала:
— Как скажешь, Митя. Я буду носить противогаз с собой… я не безответственная! Напрасно я хотела тебя развеселить.
— Ты… успокоишь меня этим.
— Что стряслось-то?
Он рассказал, как был на радио, спрашивал разрешение передавать, но его прогнали, аргументировав тем, что нынче выступает президент. Сразу он решил не уходить, в столовой задержался с коллегами из В. и слушал с ними обращение: «…Я уверен, что не понадобится ничего, кроме моральной силы, доброй воли и взаимного доверия. Если мы сможем мирным путем решить наши национальные проблемы, наша страна обязательно станет одной из самых замечательных, наилучшим образом управляемых, одной из самых богатых и справедливых стран мира. Я говорю это вам не из страха перед будущим — нет, я никогда в жизни ничего не боялся. Я был всегда оптимистом, и мой оптимизм сегодня силен как никогда. Давайте сохранять спокойствие, давайте будем оптимистами и не забудем, что вера и добрая воля способны сдвигать горы…». Митя столкнулся с ним в фойе — слабым, утомленным человеком; не узнав его, хотя встречал в Доме радиовещания, президент толкнул его плечом и, не извинившись, побежал за своим секретарем. Вслед ему Митя закричал, что речь у него вышла совершенно беспомощная.
— Рита мне сказала, что в парке копают траншеи, — тихо сказала Катя.
— В нашем?
— Да. И в центре… Это должно иметь какое-то объяснение.
— Я не знаю, что тебе сказать, Катишь.
Поиграв в молчании с полчаса, Митя у нее спросил:
— Ты сможешь поработать со мной 12-го? Нам нужен переводчик.
— Конечно. Что от меня требуется?
— Как обычно. У вас партийный съезд по расписанию, а у нас все с посредственными знаниями и как я, необразованные. Сможешь нам помочь?
Как ни покоробило ее это «у вас», им естественно произнесенное, она из чувства долга согласилась.
— Сколько я просила не болтать… — обронила Катя уже позже, собираясь спать.
— Но что? Как можно оскорбляться из-за правды?..
12-го сентября с самого утра лил дождь, что помешало митингам. С Митей Катя вышла из дома ближе к вечеру — их обещали на машине довезти его друзья. Обещанную речь они прослушали на незнакомой квартире, за случайным ужином, без алкоголя, даже без воды — отчего-то в тот день парализовало водоснабжение. Хозяин бил радиоприемник сверху, чтобы тот не отплевывался на них помехами. Катя наговаривала по-русски Мите, а тот за нею повторял для остальных.
— Да перестаньте! — возмутилась она громко. — Из-за вас он больше барахлит!
Добавить было нечего: свободу угнетенному народу; право представителям его на самоопределение; национальное меньшинство должно возвратиться к своим
