А миг спустя, «почти» и вовсе растаяло.
— Вы ведь знакомы, — осознала мадам Гумилева. — Вы нас и познакомили с ним. Он вам говорил обо мне? — спросила с болью. — Как он? О-о-о-о…
Руки Анны, большие, но красивые, прекраснопалые, с силой обхватили Машины кисти.
Взгляд переметнулся, куда-то за Машино плечо.
И остановился.
Метрах в двадцати от них, в разношерстной, возбужденный близостью верховной власти толпе, поигрывая тростью, стоял Киевский Демон.
Он не смотрел на поезд, не смотрел на Аннушку.
Его профиль хмурился вправо.
И отследив направление, Маша вздрогнула всем существом, и ее потрясение не смогла сдержать даже «Рать».
Там, куда с такою тревогою смотрел Демон Анны, стояла женщина с золотыми волосами. С васильковыми глазами, с губами, похожими на не очерченные лепестки. И легкая вуаль, прикрывавшая ее волосы, глаза, губы, не могла помешать Маше узнать Киевицу Кылыну.
Мать Акнир, обвинившей их в убийстве матери!
Убитую.
Но еще живую, — полную сил, вершащую здесь неведомые дела.
«ААА не прольет, БД не пойдет, вор не будет, Ц остается».
На шее Кылыны висел кулон — изумруд в оправе золотой змеи, кусающей себя за хвост — родной брат сережек, найденных в квартире на Фундуклеевской.
В квартире Кылыны!
«Вот отчего дом не мог мне сказать, то, что должен. Он не мог наябедничать на одну Киевицу другой. Но в 1911 году должна быть своя Киевица! Где же она?»
Машин взор бросился к Демону. Но, ужасающе хмурясь, Киевицкий-Прошлого уже изучал левый фланг.
Там, спиною к царскому поезду, равнодушная к царям и придворным, стояла еще одна женщина.
С золотыми волосами. С васильковыми глазами. С губами, похожими на не очерченные лепестки. С изумрудным кулоном.
Другая Кылына!
Вторая!
Слегка повернув голову, Вторая неприкрыто прислушивалась к неслышимой Маше оживленной беседе, которую вели меж собой белокурый юноша в студенческой форме и юная девушка.
«Булгаков! Миша!
Он!
А это наверняка Тася Лаппа. Его невеста».
В первую секунду она, большеротая и большеглазая, показалась Маше страшно не красивой. Но во вторую, увидав несомненно влюбленный булгаковский взгляд, Маша сочла ее настоящей красавицей!
«Поженятся в апреле 1913 года. Обвенчаются в Подольской Добро-Николаевской церкви. Мать Булгакова будет против этого брака…»
— Мария Владимировна, вы знаете эту даму? — спросила Анна. — Ту, на которую он смотрит?
— Знаю, конечно. Это его невеста.
— Невеста?!
Маша покосилась на наперсницу по экипажу.
Анна давно оставила Машины руки. Развернувшись всем торсом, вцепившись в спинку коляску, мадам Гумилева испепеляла зрачками Кылыну.
— Ах, эта, — поняла Ковалева. — Нет, я говорила о том молодом человеке, с барышней. А это — не невеста…
— А кто? Она его?.. Нет, не надо. Не отвечайте! — Анна решительно отбросила взглядом золотоволосую даму, перекрутилась, села, как подобает, положила руки себе на колени.
— Она не стоит вашего любопытства, поверьте, — как могла, утешила Анну Мария Владимировна. — Господин Киевицкий ее не выносит.
Однако Машиного любопытства не мертвая Киевица Кылына стоила однозначно.
Две не мертвых Кылыны!
Ковалева наново пересчитала их взглядом — одна слева, одна справа, за спиною Булгакова.
«БМ очень тревожно?»
— Я не хочу знать. Ничего. Простите. Это пустое. — Анна опустила глаза. Выпрямила спину. Принялась натягивать перчатку на правую руку. И остановилась.
То была перчатка с левой руки!
— Мука какая, — раздасадованно проплакала Аннушка. — Боже, какая мука… Сил нет терпеть. Можно ли так людей терзать? Больше получаса стоим, — страдальчески вскликнула она. — А они все не проедут! Царь, дворяне… А мы… Я… — Она положила пальцы на горло.
Она задыхалась.
— Они заплатят за это, — сказал голос.
Анна и Маша дружно повернули головы вниз, и обнаружили там, вступившего с ними в беседу мужчину, прижатого толпой к бедру их коляски
— Премного вам благодарен, — церемонно сказал прижатый — молодой, темноволосый, очень бледный, во фраке. — Примите мою благодарность за то, что последние мои сомнения погубили. Вот и все, видимо.
Анна Гумилева-Ахматова насупилась, явно сочтя поведение фрачника непозволительным.
Маша же непроизвольно подалась к нему — его слова, тон, мертвецкая бледность, чернота его глаз, его слова подозрительно-таинственные и многозначительные, сами по себе заслуживали внимания. Но дело было не в них.
Буквально в двух шагах от прижатого, Киевица углядела новую даму.
Золотоволосую, васильковоглазую…
Третью!!!
— Как вас зовут? — быстро полюбопытствовала Мария Владимировна у человека во фраке.
— Дмитрий, — ответил тот и, полоснув Машу отчаянным взглядом, усмехнулся ей криво. — А фамилию завтра в газетах прочтете.
Но Маша уже знала его фамилию.
«АННУШКА ПРОЛИЛА МАСЛО!»
Голова загудела.
«Рать» — («Нельзя, наверное, применять ее два раза подряд!») — пытаясь справится с нахлынувшим Знанием, ударила Машу в солнечное сплетенье.
А потом произошло то, из-за чего заклятие, кажется, окончательно утратило силы, не сумев сдержать выплеснувшуюся из Маши истерику:
— О Боже! Боже! — запричитала она.
В тысячеголовой толпе Мария Владимировна увидела неповторимое, редкое, изумительно красивое лицо, — и, выстроенную «Ратью» плотину бесстрастия прорвало.
— Катя! — заорала Маша. — Катя! Катя…
Она соскочила с коляски.
— Царь!!! — крикнул кто-то. — Царь, батюшка…Вон он!
По Фундуклеевской ехал царь.
Его лицо было пустым, отчужденным. Рядом с ним сидели две великих княжны.
Толпа накатила на Машу.
Сплющила, смяла, поволокла. Ковалева закатила глаза, проваливаясь во мрак. Небо над ней закружилось. А потом кто-то обхватил ее сзади, отбирая у всесильных объятий толпы, и она покорно и равнодушно обмякла, уступая ему свою жизнь и этот бой. Ее тело не понимало уже ничего, лишь слепо отмечало: теперь кто-то тащит его не хаотично, а упрямо и целенаправленно…
К спасению.
«Мир, — подумала она. — Это Мир».
Глава одиннадцатая, в которой трамваи ведут себя неприлично
Многие думают, и я в том числе, что если бы не было преступления 1 сентября, не было бы, вероятно, и мировой войны и не было бы и революции с ее ужасными последствиями. Столыпину приписывают многократно повторенное им утверждение: «Только война может погубить Россию». Если с этим согласится, то убийство Столыпина имело не только всероссийское, но и мировое значение.
