– Но мне больше нечем отблагодарить вас за помощь.
Абберлин встал и ушел, довольно поспешно, точно опасался, что я передумаю. Мне же осталось допивать остывший глинтвейн, поджидать перепелов и разглядывать камни. Четыре алмаза, каждый величиной с крупную горошину. И цветов подобрались разных. Синий. Красный. Желтый. И листвяно-зеленый. Подобный оттенок подошел бы изумруду…
Ты снова в Лакхнау.
Бежишь.
Под ногами горит камень, но тебе холодно. Ты срываешь рыжие цветы огня, и они замерзают в твоих руках. Только сталь жива. Клинок серебристого цвета прорубает путь в пламенном лесу. И вот ты у цели.
Белый дворец. Пробитые ядрами стены держатся, но ты чувствуешь, что еще немного – и дворец рухнет. Скорей, Абберлин. Тебя ждут.
Женщина в белом платье стоит у окна.
– Я здесь! – кричишь ты. – Слышишь? Я здесь!
– Тебе еще рано.
Она не поворачивается. Плачет. И слезы звенят, падая на пол.
– Тогда отпусти!
– А разве я держу? Ты свободен.
Обернувшись, Абберлин видит город, уже не белый, а серо-красный. Приглядевшись, он узнает Кросс-Плейн. Башню с часами. Королевские сады Кью. Белоснежную издали тушу Альберт-Холла.
– Иди, – предлагает женщина в белом. – Тебе туда.
Город меняется, он тасует районы, как шулер – карточную колоду. Но взгляд Абберлина притягивает черное пятно, оно как язва на теле Лондона.
– Правильно. – Женщина стоит за спиной. Ее прохладные руки ложатся на виски, сжимают. Абберлин уверен, что если ей захочется, то его голова треснет.
– Смотри, – шепчет Смерть.
Улица. Площадь. Тени людей. Констебль курит. Смотрит на звезды. В его голове копошатся мысли, и Абберлин тянется к ним.
Да, скоро Рождество. И над подарками следует подумать.
– Нет, – Смерть непреклонна. Нельзя отвлекаться, Абберлин. И ты поворачиваешься туда, куда указывает она. Улочка. Черное русло городской реки, каменные берега домов. И люди-рыбы. Двое. Он и она. Что может быть обычней? Он зажимает рот рукой, но женщина не боится. Она еще думает, что это игра. Ей смешно, но смеяться нельзя.
Констебль покидает пост. Он идет медленно, слегка прихрамывая. И неуклюжесть его походки даст тому, другому, несколько дополнительных секунд. Секунда – это много, тебе ли не знать, Абберлин.
Мужчина тянет спутницу. Отблеск бледной луны падает на ее лицо. Всего мгновение, но тебе хватает, чтобы узнать. Впрочем, ты и так знаком с ней, пусть и мертвой.
Взмах ножа по горлу. Падение тела, глухой удар о мостовую. И треск рвущейся ткани.
– Пусти, – Абберлин умоляет.
– Ты ничего не изменишь.
Он и не будет менять. Ему надо лишь увидеть. Узнать.
– А ты уверен, что хочешь знать?
– Да.
И смерть отпускает.
Ты бежишь, но медленно. Во снах тяжело бегать, Абберлин. Воздух густой, как вода или сироп. Глотай, пей, чтобы до дна, до мостовой, по которой расползается лужа крови. И человек подымается. С кожаного фартука его стекают целые потоки. И руки тоже красны.
Он отступает от тела, удивленный тем, что сотворил. Он поворачивается на эхо шагов и торопливо, неуклюжей рысцой бежит к переулку. Ты пробиваешься следом. Каждый шаг дается с трудом. Но ты сумеешь…
– Беги, – приказывает Смерть. – Быстрее, Абберлин. Или он уйдет. Тогда я вновь буду плакать. Это огорчительно, так часто плакать.
Ты настигаешь его у стены, на которой он выводит надпись, ту самую, привлекшую внимание Чандлера. Ты пытаешься схватить убийцу, но проходишь сквозь плотное его тело.
– Не вмешивайся, Абберлин…
Он должен. Лицо. Взгляда хватит, чтобы подтвердить… или опровергнуть… та догадка слишком безумна, чтобы иметь право на жизнь. Ты ведь никому не сказал, Абберлин. Тебе страшно, ведь если ты прав, то…
Взгляни.
Лицо в тени, но Смерть сотрет все тени для тебя. Ей хочется сделать приятное, вы ведь так давно знакомы.
– Эй, – ты окликаешь человека, который снимает кожаный фартук.
Тебя не слышат. Человек наклоняется и вытаскивает откуда-то тюк. В тюке – черное пальто и перчатки.
– Эй!
Медленный поворот. Приоткрытые губы. Растянутые, расплывающиеся черты, как будто не лицо ты видишь, а маску. Узнаешь?
Конечно.
– Все равно это невозможно!
Ты просыпаешься от крика, рвешься, мечешься, пытаясь освободиться из объятий смерти. Нет, ее здесь нет, Абберлин. Это Кэтти.
– Это я… я это… – Кэтти гладит тебя по голове, плечам, спине, ладонями стирая испарину. – Опять плохой сон? Надо зашептать… моя бабка, когда была живая, зашептывала плохие сны. А я не умею.
– Все хорошо.
Тебе стыдно за страх и за то, что она видела тебя таким. Ты знаешь, что заснуть не выйдет. А до рассвета далеко. Осенью рассветы тяжелы на подъем. И солнца мало. Все вечно в тени, особенно лица.
Но ты ведь рассмотрел?
Выбираешься из постели. И Кэтти спешит принести воды. Сама же держит кружку, потому что твои руки дрожат. И снова стыдно.
– Все хорошо, – говорит она, обнимая тебя сзади. И прижимается щекой к спине.
Теплая. Живая. А ты – мертвец. И смешно было думать, что когда-нибудь ты станешь живым. Вообразил себя свободным… дом у моря.
Маяк. Башня из темного камня, вросшая в скалы или, напротив, из скал выросшая. Море. Ветра. Тишина. Редкие шторма и частые чайки. Зима, заглядывая в гости, нашептывала бы сказки голосами бурь. Весна смеялась бы капелью… лето, осень. Слишком много для такого, как ты.
– Ты уедешь, – сказал Абберлин, накрывая рукой обе рыжие ладони. – Скоро. Пока не уедешь – не выходи из дому. Не открывай дверь никому.
А если все не так и плохо? Что есть сон, как не фантазия разума на заданную тему? И лицо, увиденное тобой, ничего не значит. Ты просто встретил человека в неудачное время, вот и…
– Ты уедешь. Я купил дом… вот-вот куплю. Для тебя. Берег моря, как ты хотела. На море стоит взглянуть. Оно приносит успокоение. Осенью с неба льется вода, и море дрожит. Оно глотает каплю за каплей, неспособное напиться. Вода горькая. И едкая. Если плеснуть на рану, обожжет. Зато и рана не воспалится. Глаза умывать не стоит…
Кэтти слушает. Не отпускает.
– Там будет сад. Вообще-то у моря не очень хорошая земля. Я не знаю, вырастут ли там цветы. Вообще ничего не знаю про землю и дом. Своего как-то не было.
Теплое дыхание щекочет спину. Успокойся, Абберлин. Не пугай ее. Не впутывай.
– Я не поеду без тебя, – шепчет Кэтти.
– Поедешь. Так надо.
Так лучше для нее. Шанс на жизнь. Пусть сложится. Ты уже мертвец, так не тяни ее за собой в могилу. Дай ей дышать.
– Еще на твое имя откроют счет. Все деньги не снимай, но процентов на жизнь хватит. На дом и на все…
– Дорого платишь? Понравилась, да?
Она злится. И отталкивает тебя. Пытается ускользнуть, но ты научился предугадывать ее движения. Хватаешь, крепко, но осторожно, опасаясь причинить боль.
– Я скоро умру, – ты произносишь это тихо. – А если и выживу, то… от меня лучше держаться подальше.
– Бросить?
Нахмуренные брови. Поджатые губы. Острый подбородок и ямочки на щеках. А веснушки поблекли, и рыжие пряди тусклы, печальны.
– Ты что, думаешь, что если Кэтти – шлюха, то совести у нее совсем нету? Или что она только трахаться умеет?
– Не говори так про себя.
– Да ну? А как говорить? Ты мне подачку в зубы и подальше, а сам, значит… сам… – Она расплакалась и, вцепившись в шею, давясь слезами, заговорила: – Ты же дикий. Совсем. Я думала, что злой… а ты раненый… и никто не видит… прячешься ото всех. А я не хочу, чтоб от меня тоже. Кэтти не такая. Она не… не тварь… из чистеньких… ты про нее говорил во сне.
– Что говорил?
– Все! Мэри… лилия… цветочек, значит. А она тебе от ворот поворот. На хрена ей ты? Замужняя, а шлюха… Я хоть честная! Не… не пряталась. Какая есть, такая есть. И я тебя не брошу! Ненужная стала, так… так вернусь. Туда, где место… таким, как я, место… а ты живи себе! Тут… там… плевать…
Ее слезы на вкус как морская вода. И влажные щеки мягки. А у тебя нет слов рассказать правду, потому что Кэтти не поверит. И никто не поверит.
