его души. Сжал кулаки и нарочито громко сказал:
– Дудки, голубушка! Моя родина лежит в харбинских банках, а часть ее едет в теплушках, за нашим вагоном. Словом, немедленно перестань реветь и слушай. На магистрали меня ждут лошади. Там я выйду и поеду на прииски. Временно. Так нужно. Вот тебе письмо к начальнику станции Ачинск. Там на запасных путях будешь меня дожидаться. Вот деньги. Наша челядь будет сопровождать тебя. Впрочем, камердинер все это знает. Вооружены они хорошо. В наш салон не пускать никого. Через несколько дней непременно начнётся паника, но я опережу ее и поедем спокойно искать новую родину. Но, но… снова реветь? Валерия я привезу.
Ваницкий втайне надеялся отыскать сына. Но события торопили. В боковом кармане тужурки просторного дорожного костюма лежало письмо от друга и старейшего адвоката Белогорского, бывшего председателя Совета министров правительства Колчака. Его привез еще третьего дня личный агент Ваницкого из Омска. В нем доверительно сообщалось, что пало правительство Колчака. Верховный бежал на Восток. Тайно. И по иронии судьбы случилось это в те самые дни, когда верховный планировал окончание войны и въезд в Москву!
Да, события торопили Ваницкого.
6
Почти одновременно Вавила в Притаежном, а Жура и Федор в Рогачеве получили известия о движении отряда Горева на прииск Богомдарованный.
Над пятистенкой покойного однорукого Кирюхи, где и раньше помещался Сельсовет, вновь развевался небольшой лоскуток красного знамени. Катерина с семьей после гибели Кирюхи перебралась к престарелой матери, так и живет там.
В избу торопливо входили мужики, бабы. Тесно, шумно стало в избе.
– Тихо, ребята. Товарищи! Речи держать я не обучен. Скажу прямо: нам предстоит бой. Горев двигается с отрядом на Рогачево. Потом, конешно, и на Богомдарованный завернет, это как пить дать. Золотишко понадобится ему. Коняками и хлебцем тоже не побрезгует. Супротив этакой своры нам, конешно, трудно будет устоять, но примем, как и должно принимать, лютого врага.
Журу слушали не только бойцы рогачевского отряда. Тарас спешно прошел по дворам, где мужики были понадежней да похрабрей. Капка Егорова обежала в новосельском краю кого надо.
Поднялся Федор.
– Товарищи односельчане! Думаю, что и вам придется постоять за наше общее дело. Горев наверняка не забыл, как мы отбили обоз, как не дали увести ваших сыновей да братовей. Дивно время с тех пор прошло, но у врагов память хорошая. Наши люди сообщили: горит село Гуселетово, подожженное карателями. Погорельцы бредут по дорогам кто куда от расправ. Поняли?
– Как не понять, – почти хором ответили мужики.
Федор рассказал односельчанам о перехваченном письме генерала Мотковского к Гореву.
– Там, односельчане, черным по белому написано: «Не стесняйте себя в выборе средств борьбы. И да поможет вам бог!» Чуете, товарищи, даже бога призывают враги для расправы с нами.
– Робята, время на перекур, почитай, у нас не осталось.
На совет останутся здесь отрядные, а односельчан прошу сготовить оружие, какое есть.
На совете отряда решили: срочно вывезти на таежные заимки семьи партизан, а отряду занять окопы у околицы и ждать. С ними пойдет Жура. Федору поручено поговорить с односельчанами и тоже примкнуть к отряду.
– Егорща, а ты немедля отправляйся на Богомдарованный, упреди наших, да золото схороните надежней, – наказывал Жура. – Об Аграфене с сарынью не печалься. Все будет как надо.
Слухи по селу неслись быстрее молнии.
В доме Кузьмы Ивановича пекли и жарили, а вдруг Горев вот-вот будет в селе, – мыли и скребли полы. Сам Кузьма закрылся в моленной. «Может, сгодится списочек-то, – шептал уставщик, царапая на бумаге фамилии «супостатов». – Там видно будет…»
В избе напротив Устин и Симеон пили в горнице чай. Одни, без баб.
– Как же, тять, надо бы с нашенскими мужиками потолковать…
– Ишь ты, какой храбрый стал. Вроде и серу теперь не жуешь. А? Нет, Семша, я ни с какой властью якшаться не стану и тебе закажу. Так-то вот. Мы сами по себе. Сколь их властей-то сменилось, а каку ты пользу имел? Отца пороли да в клоповнике гноили. Это одна власть. А при другой – у тебя из-под носу баба брата уволокла. Сиди уж, вояка. У нас работы по горло и недосуг властей делить. Ты был у старшинки на Богомдарованном, наладил обмен пашеницы на золото?
– Был.
– Ну и как? Поди, Кузька уж там промышлят?
– Не. Старшинка сказывал: с Федором да Егоршей нужно об этом рядить.
– Тьфу ты, – зло сплюнул Устин, – и тут власть объявилась. Ну-ну, поживем – увидим.
7
Затихло село Притаежное. Хуторяне ушли ни с чем: не нашлось бандитов среди партизан. Бойцы отдыхали, завтра утром в поход.
Ночью Вавила, Вера и командиры решали, как быстрее перехватать карателей, где устроить засады. Ксюша была за хозяйку: варила картошку, наливала чай. Прислушивалась к разговорам.
– Это не тракт, а река. Тракты показаны черным, а река голубая. Вот тракт. – Вавила щепочкой вел по тонкой черной линии. – Вот тут сужение реки, скалы с обеих сторон… Настоящая западня.
– А если на баянкульский проселок?
– Опять ты на реку лезешь. Проселок вот: черточка, пропуск, и опять черточка.
– Черт их знает, – ругались командиры. – И кто эти карты напридумывал. Так куда же идти?
– А ежели на Черемушки?
– И правда. Тут же рукой подать…
– Сорок верст, товарищи. Это не шутка, – сказала Вера.
– Черт! А смотреть – совсем рядом.
– Картошка остынет. Ешьте, – угощала Ксюша.
– Погодь ты… Значит, не опередить нам Горева?…
Ксюша нечаянно зевнула. Очень хотелось спать. Сегодня выдался тревожный день. «И Ваня чего-то приболел… Постой! Лучшего места ищи – не найдешь!» Ксюша сказала вслух:
– Первый удар нужно делать в Самарецких щеках. К Черемушкам, Вавила, не надо. Возле развилки надо. Там к самой дороге подходит пихтач… Баянкульский тракт тоже надо сторожить. Это ежели они за золотом свернут. А дальше можно только на лыжах. С возами тут не пройдешь на Рогачево.
– Нам нельзя распыляться, Ксюша. А вот Самарецкие щеки – тут ты, пожалуй, права.
– Конешно, горевцам на возах – одна дорога: Саморецкие щеки им не миновать. Смотрите, мужики…
Ксюша называла деревни, заимки, а Вера быстро отыскивала их на карте и ставила жирные карандашные точки. Так постепенно вырисовывалась схема движения групп.
– Наши обозные пойдут по тракту, потом по реке к Саморекам. Засядут там. За скалами да за камнями наши полета бойцов сотни могут сдержать. А мне, Вавила, отбери самых легких на ногу. Я
