К тому же девочке не нравилась сухая механистичность рассуждений Марка.
— Значит, всё только вещество? Атомы и молекулы, химические связи? И когда мы умрем, ничего не будет?
Марк пожимал плечами:
— Какая разница? Ты ведь уже будешь мертвой.
— Но мне важно знать, понимаешь, важно… — Она хватала друга за руку и сжимала его пальцы, надеясь на ответное пожатие.
Марк осторожно высвобождал ладонь.
— Что именно тебе важно? Знать, что ты встретишься с матерью в каком-то там раю?
— Хотя бы это. И вообще… что всё не зря.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем тебе знать, что всё не зря?
— А зачем иначе жить?
— Чтобы думать. Как тебе такой ответ?
— Ага. Я мыслю, следовательно, существую. Ты, наверное, считаешь меня окончательной дурой.
— А не наоборот?
— Что не наоборот?
— Я существую, следовательно, мыслю.
— Дурак. Тебе бы только зубы скалить. Чем ты лучше Вигна?
Марк отвернулся, побарабанил пальцами по перилам террасы. Под террасой устроили гнездо шмели. Прислуга собиралась их вытравить, но Лаури взбунтовалась — ей с малолетства не нравилось, когда мучили и убивали живое. Сейчас мохнатые чудища, возбужденные то ли громкими голосами, то ли нездоровой энергией, исходящей от Лауры и Марка, вылетели и принялись кружиться с низким гудением. В другое время Марк выдал бы какую-нибудь сентенцию о чувствительности насекомых к биополям, но теперь лишь ответил на вопрос.
— Ничем, — сказал он. — Я хуже. Вот наш Люк не сомневается, зачем живет. А я иногда задаюсь вопросами.
— И какими же? Как бы половчее подставить других ребят?
— И этим в том числе.
— Кретин!
— Истеричка. Хочешь, я расскажу, что именно тебе надо от религии?
— Давай, блесни интеллектом.
— Тебе надо, чтобы кто-нибудь решал за тебя, — невозмутимо заявил Марк. — Ты же ни черта не привыкла делать самостоятельно. Когда была поменьше, все решал папочка, а теперь вдруг оказалось, что папа наш не пуп земной, а так, мелкая сошка. Тут-то тебе и понадобилась детерминистская вселенная. Чтобы в центре сидело божество и за тебя думало. Причем ты даже готова, чтобы это был полный урод или психопат вроде твоего дебильного Разрушителя. Ты готова, чтобы бог тебя прикончил, лишь бы можно было сложить ручки, повиснуть у кого-то на шее и доверить этому кому-то все решения.
— А если я хочу, чтобы этим кем-то был ты? — тихо спросила Лаура.
Марк фыркнул:
— Делать мне больше нечего — тешить избалованных аристократических отпрысков.
Лаура зашипела и убежала в дом. И не звонила Марку две недели. А потом позвонила и пригласила на свой день рожденья. Ей исполнялось четырнадцать лет.
Отец мягко, но настойчиво намекнул, что видеть Марка на общем празднике не желает. Должны были прийти друзья сенатора по экономической подкомиссии СОН. Понятно, с детьми, и все же для взрослых эти встречи давно превратились в неофициальные совещания. Меньше ушей и меньше глаз. Марк в своей серой лицейской форме здорово бы подпортил им банкет.
Лаура хмыкнула, но, против обыкновения, возражать не стала. Ей хотелось поговорить с другом наедине. Она долго размышляла после их разговора, нервно покусывая костяшки пальцев. Эту привычку Лаури унаследовала от отца и совершенно не замечала. Марк шлепал ее по рукам. Вот и сейчас — отшлепал и ушел, и носа не кажет. Как будто ему все равно. Как будто стопроцентно уверен в собственной правоте. Лаури это его качество ненавидела, хотя и подозревала, что за стопроцентной уверенностью скрывается нечто совсем противоположное. И многое прощала именно потому, что могла разглядеть, какой он там, внутри, за стеной.
Лаури заказала место в кафе и нарядилась в платье. Платья терпеть не могла, а вот сейчас нацепила. Сидела за столиком в желто-лимонном и тянула желто-лимонный коктейль через трубочку, сдвинув маску на шею. Была весна. Вовсю цвели ирисы на клумбах, белые столики с тонкими ажурными ножками грелись на солнцепеке, каблуки прохожих деловито постукивали по брусчатке. Прохожие спешили, а ей спешить некуда. Сиди себе, щурься на солнце. Поводи крылышками, как присевшая на край бокала бабочка-лимонница. Лаури еще надела широкополую летнюю шляпу. Белые хлопковые поля шляпы отбрасывали на лицо нежную тень. Ей хотелось, чтобы Марк увидел ее такой: небрежно-красивой, элегантной и почти взрослой.
Пискнул комм. Лаура выронила соломинку и уставилась на браслет. Сообщение от Марка.
«Извини, — писал Марк. — Я не смогу прийти».
День померк. Вроде бы ничего не случилось — сколько раз он так отписывался. Но ведь сегодня особенная, особенная дата. Лаура подобрала соломинку и смяла ее в кулаке. На коже остались липкие следы, и захотелось облизать ладонь, но это совсем неприлично. Еще неприличнее плакать на публике. Дочери сенаторов не плачут. Они смотрят на ирисы, и желто-фиолетовые цветы расплываются перед глазами, потому что от слез никуда не денешься. Взять бы белый зонтик, который укрывает стол от солнца, и спрятаться под ним. Но зонтик слишком велик. Лаура все же не удержалась и облизнула пальцы, а потом промокнула щеку…
— Тебе носовой платок дать?
Девочка резко обернулась. За ее стулом стоял Вигн, и улыбался, и был все таким же, как четыре года назад. Лаура ощутила легкое ментальное прикосновение и мгновенно ощетинилась:
— Ты что здесь делаешь? — Два и два сложились, и, сузив глаза, девочка прошипела: — Где Марк? Что ты с ним сделал?
Не обращая внимания на ее ярость, Вигн отодвинул соседний стул и сел.
— Ма-арк? Он, скажем так, попал в небольшую аварию. Споткнулся на лестнице. Сейчас отдыхает в лазарете.
Лаура почувствовала, что с радостью впилась бы в довольную физиономию Вигна ногтями.
— Ты… скотина!
— Ага, — подтвердил Вигн. — Скотина и есть. Ты что заказала? Коктейль? Вкусный?
— Пошел вон.
Вигн с минуту смотрел на нее, качая левой ногой, закинутой на правую. Он вырос. Он очень вытянулся, детская округлость щек сменилась твердостью и четкостью линий. Волосы чуть потемнели, налились цветом старого золота. Лишь глаза остались безмятежно-голубыми, небесными. Был красив, мерзавец, и знал это. Лицейская форма выглядела на нем как мундир.
Насмотревшись, Вигн встал и сказал:
— Я уйду. Нет проблем. Если ты и вправду этого хочешь.
Если бы он сейчас упомянул Марка… «Пожалуйста, — мысленно взмолилась Лаури, — скажи что-нибудь плохое о Марке. Скажи, что он урод и вообще меня не достоин. Тут я и выплесну остатки коктейля тебе в рожу».
— Марк? — Вигн удивленно поднял бровь. — Да при чем здесь Марк?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
