Так радист, приникнув к радиоприемнику, ищет нужную волну в эфире — то соскакивает с нее, то опять, торжествуя, взбирается на “гребень”.
Между тем туман стал расходиться. Воздух напоминал уже не воду с молоком, а стекло, на которое надышали. Но горизонт был еще стерт.
Всем телом ощущая нарастающие толчки, Шубин вел свои катера к истоку волны.
Судя по ее размахам, корабль был большой. Хорошо бы — транспорт этак в три или пять тысяч тонн! Как прошлой осенью!
Но. к огорчению моряков, у истока волны не оказалось транспорта. Впереди темнело мизерное суденышко, по-видимому, штабной посыльный катер.
Он шел с очень большой скоростью, узлов до тридцать. Вот почему образовались такие длинные и высокие волны.
Тратить торпеду на этого мездрюшку было бы, конечно, мотовством.
Патов вопросительно взглянул на Шубина:
— Из пулемета по нему, товарищ командир?
Шубин промолчал, продолжая вести свой отряд на сближение с катером. В быстром уме его возник иной план.
Давно уже тосковали в штабе бригады по “языку”.
В морской войне это явление чрезвычайно редкое. А сейчас, в предвидении штурма Пиллау, “язык” был бы как нельзя более кстати.
В посыльном катере, наверно, сидит начальство. Выскочило из Пиллау и дует себе на предельной скорости в Данциг. Выхватить бы это начальство из-под носа у немцев, чуть ли не в самой их гавани, и доставить на базу для плодотворного собеседования с нашими разведчиками!
Да, это было бы толково. Поярче, пожалуй, чем потопить транспорт!
Через несколько минут шесть торпедных катеров окружили немецкий посыльный катер. Все пулеметы пристально, с явным неодобрением уставились на него.
Немецкий рулевой сразу бросил штурвал. Следом за ним неохотно подняли руки два бледных офицера в кожаных пальто и унтер-офицер береговой службы. Наконец, озираясь с дурацким видом, вылезли наружу мотористы.
Шубин бегло просмотрел документы пленных. Начальство с его точки зрения, было третьесортным: всего лишь интенданты. Но на безрыбье…
Офицеры следовали по своим интендантским надобностям к Данциг. Унтер-офицер, не имевший к ним, как выяснилось, никакого отношения, направлялся еще дальше — через Данциг в Берлин.
Шубин приказал, отобрав у пленных документы и оружие, рассадить их по торпедным катерам. Интендантов он забрал к себе, унтер-офицера поместил к Князеву, рулевого и мотористов — на другие катера.
Придирчивый Фаддеичев и здесь проявил свой “настырный” характер. Ему показалось, что немецкие офицеры недостаточно расторопно пересаживаются на торпедный катер. Он набрал было в грудь воздуха, готовясь выпустить его обратно изрядно измельченным словами специального аврального назначения, но перехватил предостерегающий взгляд командира.
— Есть, товарищ гвардии капитан-лейтенант! — сказал он, вздохнув. — Я только хотел им объяснить, чтобы поаккуратнее переходили, не упали бы, храни бог, в воду…
Торпедные катера повернули на базу.
3
Изредка, не без самодовольства, Шубин оглядывался из своих “языков”.
Нахлобучив козырьки фуражек на глаза, пошив бархатные воротники кожаных пальто, они сидели понурясь меж ту торпедами под бдительной охраной Степакова и Ластикова, вооруженных автоматами. Что ж! Так и положено выглядеть пленным немцам — будто они насквозь вымокли и продолжают покорно мокнуть под дождем.
Шубина окликнул взволнованный голос Князева:
— Товарищ гвардии капитан-лейтенант! Мой немец… — Но слова заглушила трескотня автомата.
Шубин поспешно развернулся. Катер Князева стоял, застопорив ход. Кто-то толчками плыл от него в море.
— Живым, живым! — заорал Шубин в ларингофон. — Не стрелять!
Но когда он приблизился, то не увидел в море пленного.
Князев с растерянным видом вертел в руках какие-то бумажки. Рядом стоял смущенный матрос, держа автомат дулом вниз. Остальные, перегнувшись через борт, напряженно вглядывались в колыхавшуюся серую воду.
— Ну, всё! — объявил одни из них и выпрямился. — Жаловаться к морскому царю ушел!
Торпедные катера покачивались на волне, развернувшись носами. Интенданты с робостью перешептывались, косясь на грозного юнгу с автоматом.
Оказалось, что Князев и его команда не сразу заметили странное поведение пленного. Отвернувшись, он украдкой вытаскивал что-то из кармана, пихал в рот и пытался прожевать. Кинулись к нему. Думали — яд! Но изо рта торчали белые клочки.
— Товарищ гвардии старший лейтенант! Он секретные документы жрет!
Унтер-офицера схватили за руки, повалили на сипну, стали вытаскивать бумагу изо рта. Сделав отчаянное усилие, он проглотил ее. Но в кулаке были крепко зажаты еще какие-то обрывки.
— Не можно, не можно! — бормотал он, путая польские слова с немецкими. — Ферботен![15] Не можно!
Кто-то ударил его автоматом по руке. Кулак разжался. Несколько измятых клочков выпали и разлетелись по палубе. Их бросились подбирать.
Немец воспользовался этим, вырвался, прыгнул, вернее, свалился за борт.
Тогда по беглецу дали очередь из автомата.
Море было пустынно. Туман рассеялся, но день оставался пасмурным. Южную часть горизонта, более светлую, подчеркивала жирная линия. То был немецкий берег, коса Фриш-Перрунг, которая прикрывает с моря Пиллау.
— “Не можно, не можно”! — с негодованием сказал Шубин. — То есть как это — не можно? Попал к нам в плен — обязан всю документацию предъявить! Это какой-то неправильный немец у тебя был. Пука, дни!
Князев с виноватым видом пошл два уцелевших измятых клочка.
Шубин разгладил бумагу. Какие-то мудреные значки! Не то арабская вязь, не то стенография. Шифр, само собой!
Но среди непонятных значков он почти сразу же наткнулся на упоминание о себе. “Пирволяйнен” — было там, выведенное латинскими буквами. А чуть подальше, перескочив через два пли три значка, стояло слово “Винпури”.
Ведь именно так представился он командиру “Летучего голландца”: “Пирволяйнен, родом из города “Винпури”.
Шубин поспешно нагнулся, оберегая листки, боясь, что их вырвет ветром из рук и унесет.
Но больше ничего не удалось прочесть. Закорючки, одни закорючки, черт бы их драл!
Шубин выпрямился.
— Кого проворонил-то! Эх! — с сердцем сказал он Князеву. — Знаешь, кто это был? Связной с “Летучего голландца”!
— Ой!
— Вот тебе и “ой”! Имел при себе донесение и тут же схарчил его — у вас на глазах, пока вы танцевали вокруг с автоматами!
