Борис увидел, что Любовь Ивановна внимательно следит за выражением его лица. Она отвела взгляд и махнула рукой. Ей не нужно было доказательств того, в чем она была уверена. Не собираясь никого обвинять в случившемся, она вдруг нашла единственную кандидатуру — Ксению. Это она превратила ее отношения с сыном в напряженное ожидание чего-то ужасного, непоправимого. Она отняла покой, украла то светлое, что было между Гошей и матерью.
— Я должна была вести себя иначе, — после паузы произнесла Любовь Ивановна. Она говорила не для того, чтобы ее кто-то услышал, а потому, что должна была произнести вслух то, что не давало ей покоя. — Я должна была настаивать… Я позволила их отношениям зайти слишком далеко. Она словно заворожила моего мальчика, а потом убила своим равнодушием. А теперь не нашла в себе мужества проводить его в последний путь. Удивляться нечему — сердце шлюхи не может испытывать настоящего чувства. Я так хотела посмотреть ей в глаза. Что бы я в них увидела, не знаешь?.. А она побоялась явиться. Подлая, бессердечная, продажная девка!
— Я пойду, — Борис больше не мог слушать ее.
— Извини, — она прижала ладони к лицу. Казалось, что сейчас расплачется. — Не нужно меня, дорогой, сейчас слушать. Это во мне говорит горе, а оно никогда не бывает объективным. Извини, Боря. Иди, иди, мальчик. Иди и не осуждай меня, пожалуйста.
— О чем вы говорите, честное слово!
— Я знаю. Я старше… Старше… Столько ошибок, разочарований, потерь. Слишком много для одной судьбы, — Любовь Ивановна прикусила губу, все сильнее вонзая в нее зубы. Ей было больно, но Борис понимал, что она старается физической болью хоть немного отвлечь себя от страданий душевных. — Спасибо, что был все это время рядом. Спасибо, милый. А сейчас иди и скажи Лиде, чтобы не заходила ко мне сегодня.
— Она может остаться? — с надеждой спросил Краснин.
— Конечно, — устало выдохнула Любовь Ивановна. — Я ведь еще не настолько очерствела, как хотелось бы. Завтра, когда я окончательно пойму, что это не сон, даже ее присутствие будет необходимостью. Пусть остается.
— Держитесь, тетя Люба. Я всегда готов помочь. Не забывайте обо мне, договорились?
Любовь Ивановна кивнула и снова закрыла глаза. Боря постоял рядом еще несколько секунд. Ему было страшно оставлять ее наедине со своими мыслями, но и сам он больше не мог находиться в тягостной атмосфере этой квартиры. Без Гоши все здесь стало другим. Исчезло то, из-за чего всегда хотелось снова сюда вернуться. Здесь больше никогда не будет так весело, так спокойно, так легко. И воздух стал тяжелым, и свет — режущим глаза.
Борис и Таня попрощались с Лидией Ивановной и, оказавшись за входной дверью, одновременно достали каждый свою пачку сигарет. Говорить не было желания. Они курили, опустившись на лестничный пролет у окна с разбитой форточкой. Едкий дым попадал в глаза, можно было сослаться на него, вытирая набежавшую слезу. Но Таня не скрывала своего отчаяния. Она прижалась к груди Бориса и горько расплакалась. Любови Ивановны рядом не было, значит, запрет на слезы снят. Их слишком много, они рвутся наружу, потому что иначе боль становится все более невыносимой.
Мимо проходили люди. Они поднимались по лестнице к своим квартирам, останавливая удивленно-испуганный взгляд на плачущей девушке и юноше, пытающемся успокоить ее. Борис осторожно гладил Таню по волосам, вздрагивающим плечам. Он стоял, запрокинув голову вверх, закусив губу, как недавно делала это Любовь Ивановна, пытаясь отогнать подступающие слезы. Слов утешения не было. Боря просто ждал, пока Таня успокоится. А пока она прятала лицо у него на груди, он все же позволил себе скупую мужскую слезу. Краснин не стал вытирать ее. Ему казалось, что след от нее жжет щеку. Крепко сжав веки, он подумал, что Гошка простил бы ему такую слабость, ведь не каждый день теряешь лучшего друга, и тут же почувствовал, как слезы полились из, глаз безудержно, не принося облегчения.
Ксения не отвечала на телефонные звонки, не подходила к двери, равнодушно вслушиваясь в разъяренные стуки. Она лежала на диване, закрыв глаза, потеряв счет времени, желая только одного — чтобы ее все оставили в покое. Даже Марго она сейчас не могла ни видеть, ни слышать. За время их дружбы такое с Ксенией было впервые. Наверняка ее ожидает не самое приятное объяснение с подругой, но до этого было далеко, потому что Ксения собиралась поломать все графики на этот день и, как минимум, на следующий. Поэтому тяжелый разговор казался мелочевкой, не заслуживающей внимания, если сравнить гнев Риты с тем ужасом, который испытала Ксения, узнав о смерти Гоши. В первое мгновение она едва смогла перевести дыхание. Борис как-то непривычно осторожно повторял ее имя, а она не могла прийти в себя и молчала, потеряв способность говорить. Зато после она неожиданно для себя самой наговорила Краснину столько грубых слов. Ксения выливала на него свой страх, панику, растерянность, словно надеясь найти в крепких выражениях защиту от ужасного своей непоправимостью известия.
Это было еще одно сильное потрясение. Ксения боялась, что не выдержит его. И не было никакого способа облегчить внутреннее напряжение. Ни сигареты, ни водка не помогут — Ксения знала свой организм. Ее этим не проймешь, не расслабишь. Вот Ритке везет — рюмка коньяка приводит ее в состояние блаженного покоя. А Ксения поняла, что снова находится в состоянии, близком к тому, в котором была больше года назад. Когда было страшно открывать глаза, задумываться о будущем, что-то вспоминать. Не осталось ничего хорошего ни в прошлом, ни в будущем — она беспощадно вычеркнула своего лучшего друга, первого мужчину…
Она гнала все воспоминания о Гоше, обо всем, что было связано с ее первой любовью. С некоторых пор она поняла, что все чаще возвращается в прошлое. Туда, где им было хорошо, где они были счастливы и мечтали о будущем. Постепенно отступали, стираясь из памяти новыми впечатлениями, страшные события того дня, когда Ксения практически осиротела, когда мир стал иным и она стала другой. И теперь вины Гоши в том, какой путь она выбрала для себя, Ксения не видела. Все упорнее мысли ее меняли направление, заставляя возвращаться в веселые, беззаботные времена, когда Гошка подшучивал над ее невинностью, старался казаться взрослее, мужественнее, солиднее. Он всегда хотел, чтобы она понимала, какой он надежный. А Ксения воспринимала все как должное, зная, что Гоша принадлежит ей безраздельно, но однажды смогла в один день отказаться и от него, и от его любви, растоптав все, что хоть как-то было связано с фамилией Виноградовых. Ей не составило большого труда забыть своего кумира — Любовь Ивановну, все ее советы, время, что она уделяла ей, своей потенциальной невестке.
