План штаба Приамурского округа, выработанный в 1898–1899 гг., лег в основу всего дальнейшего планирования возможных действий русских войск на Дальнем Востоке на случай войны с Японией. Принципиальное предложение выдвинуть войска округа на территорию Китая для упреждения развертывания японских войск систематически стало повторяться позже. По мере строительства железнодорожных путей и наращивания дальневосточной группировки русских войск план развивался уже не вокруг вопроса – быть или не быть Маньчжурскому корпусу, а насколько южнее выдвинуть его расположение – в район Гирин или на линию Мукден, Лаоян, Хайчен. Усилению этой тенденции способствовали и события 1900 г., когда в Северном Китае вспыхнуло восстание против засилья европейцев и русским войскам пришлось участвовать в его подавлении на территории Маньчжурии. Это только укрепило уверенность в жизнеспособности плана штаба Приамурского округа – теперь русские войска естественным образом оказались в Маньчжурии, связав квантунскую группировку с южноуссурийской.
Первоначально руководство всей группировкой войск в Маньчжурии и Приамурской области до Цзиньчжоуской позиции (перешеек, соединявший Квантунский полуостров с остальной территорией Китая) возлагалось на командующего войсками Приамурского округа, в то время как оборона Квантуна и Порт-Артура возлагалась на начальника Квантунской области (адмирала Е.И. Алексеева). Однако постепенно, по мере того как линия развертывания Маньчжурского корпуса отодвигалась на юг, руководство всей группировкой русских войск в Китае перешло в руки стремительно поднимавшегося по служебной лестнице начальника Квантунской области, а вскоре наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева. Это во многом судьбоносное назначение, по замечанию С.Ю. Витте, было сколь неожиданным, столь и «сказочным», имея в виду головокружительную фаворитскую карьеру наместника, совершенно не связанную с реальным руководством ни флотом, ни войсками, а тем более боевыми действиями на море или на суше[478]. У него «мыслей своих не было, а было то, что, казалось ему, будет приятно государю»[479].
Вскоре после начала войны с Японией на должность командующего сухопутной армией в Маньчжурии был назначен генерал от инфантерии Куропаткин, и руководство операциями еще более усложнилось. Роль командования и штаба Приамурского округа в этих условиях быстро свелась к задаче прикрытия незначительными силами Южно-Уссурийского корпуса второстепенных направлений: крепости Владивосток, устья Амура, русско-китайской границы и острова Сахалин. Здесь ожидались только «демонстрации» противника.
Учитывая ухудшавшиеся с каждым годом отношения с островной империей и обострение ситуации в Китае, российское правительство вынуждено было на рубеже XIX–XX вв. уделить первостепенное внимание усилению дальневосточной группировки войск. Эта задача стала одной из основных. В составленной в феврале 1900 г. пятилетней программе усиления Приамурского военного округа (1901–1906) закладывалось 14,2 млн рублей постоянных расходов и 12,6 млн рублей единовременных. В частности, предполагалось усилить крепостные гарнизоны городов Владивосток и Николаевск путем развертывания уже существовавших, сформировать одно корпусное управление, две стрелковые, резервную и казачью бригады, несколько полков и батальонов[480]. Согласно же отчету военного министра А.Н. Куропаткина от 28 ноября 1903 г., представленного государю, к осени 1903 г. на Дальнем Востоке были реализованы следующие мероприятия: сформированы управления I и II Сибирских армейских корпусов; 11 сибирских линейных батальонов Приамурского военного округа переформированы в двухбатальонные стрелковые полки и сведены в 4, 5 и 6-ю Сибирские стрелковые бригады; в том же округе образованы два резервных пехотных батальона, Приморский драгунский полк и два казачьих полка. Кроме того, к концу 1903 г. планировалось сформировать еще 10 батальонов, сведенных в 7-ю и 8-ю Сибирские стрелковые бригады. В целом за пять лет войска Приамурского округа, насчитывавшие в 1898 г. лишь несколько полевых и крепостных батальонов, увеличились на 31 батальон, 15 эскадронов и сотен, 32 полевых орудия, саперный батальон и 3 батальона крепостной артиллерии. Численность пограничной стражи возросла с 8 до 25 тыс. человек[481]. Дальневосточная группировка в целом стала больше на 50 тыс. человек.
Нужно отметить, что командующий Приамурским военным округом получил даже большее усиление, чем запрашивал. Военный министр не без основания гордился результатами работы, считая необходимым присоединить к существовавшей группировке два полноценных корпуса из Киевского и Московского округов (X и XIII) и довести численность войск Приамурского округа до 164 батальонов, 96 эскадронов, 396 орудий, 4,5 саперного батальона[482].
Развертывание войск Сибирского и Приамурского военных округов, а также Квантунской области на случай войны в начале 1900-х гг. должно было осуществляться по частному мобилизационному расписанию № 8. Дислоцированные в этих округах 77 батальонов, 33 эскадрона и сотни, 156 орудий развертывались в 127 батальонов, 81 эскадрон и сотню и 212 орудий. Обращает на себя внимание крайне незначительная насыщенность войск артиллерией – лишь 1,7 орудия на батальон, что более чем вдвое ниже нормы[483].
Начавшаяся в 1904 г. война с Японией только усугубила проблему боеготовности западных военных округов, и без того поддерживавшуюся с предельным напряжением сил. Задуманная как «небольшая войнишка» (выражение министра внутренних дел Плеве[484]), полезная для «укрепления правительства», война с Японией быстро переросла в крупномасштабный вооруженный конфликт, потребовавший предельного напряжения всех возможностей государства.
По свидетельствам современников событий, весьма самонадеянные настроения относительно перспектив войны вначале господствовали во всех кругах российского общества, и прежде всего в руководящих. Это касалось не только придворных авантюристов вроде Безобразова и Абазы, но и военной элиты. «Кажется, никто не помышлял, что маленькая Япония может восторжествовать над исполинской Россией в военном состязании»[485]. Военный министр Куропаткин излучал полную уверенность в победе. Такие настроения не могли не отражаться на приготовлениях к войне. Рядовое офицерство имело о будущем противнике весьма смутное представление. Полковник М.В. Грулев вспоминал, как при объявлении мобилизации в Виленском военном округе офицерами Генерального штаба были устроены лекции о японцах, их традициях, вооруженных силах. Лекторы, как оказалось, «ни одного японца в жизни не видели» и сосредоточили свое внимание на малом росте и физической слабости неприятеля. Грулев отмечает крайнюю вредность этого «лягушечьего бахвальства», неверно ориентировавшего русских воинов и стоившего затем больших жертв. Сделанная М.В. Грулевым, бывавшим в Японии и воочию наблюдавшим ее военный потенциал, попытка внести поправки к залихватскому докладу «гастрольных лекторов», немедленно вызвала упреки в «непатриотичности и несвоевременности таких поучений, которые могут действовать на других обескураживающе»[486].
Сил Приамурского округа и Квантунской области для ведения кампании на обширном Дальневосточном театре военных действий было явно недостаточно. В экстренном порядке к отправке на Дальний Восток стали готовиться части внутренних и западных округов. В среде военного руководства имелись существенные разногласия о сроках и порядке проведения мобилизации. Генерал Куропаткин, в феврале 1904 г. заступивший на должность командующего Маньчжурской армией, настаивал на немедленной (в апреле) и одновременной мобилизации, чтобы в ожидании отправки дать войскам несколько месяцев на боевую подготовку и сколачивание. Принявший от него Военное министерство генерал-лейтенант В.В. Сахаров, напротив, полагал, что многомесячное содержание мобилизованных непосильно для военного бюджета. И кроме того, экономически и политически нецелесообразно было отрывать от весенних полевых работ десятки тысяч крестьян[487]. Позиция последнего перевесила и в итоге частная мобилизация запасных проходила в западных округах в несколько этапов, растянувшись с 25 апреля (для X и XVII армейских корпусов) до 1 июня (для V Сибирского корпуса). Мобилизованные нижние чины, немалую часть из которых составляли старшие возраста, не получили достаточно времени для того, чтобы освежить свои воинские навыки.
Работы по мобилизации возлагались на окружные штабы. В основном они справлялись со своей работой, хотя не обходилось без излишней суеты, путаницы и бумажной волокиты. М.В. Грулев, которого развернувшиеся события застали на штабной должности в 11-м Псковском пехотном полку 3-й пехотной дивизии, вспоминал, что по объявлении мобилизации «полетели телеграммы взад, вперед и в стороны, и – пошла писать губерния. Писаний была тьма, хотя по основному требованию нашего наставления для мобилизации с объявлением мобилизации таковой не должно быть вовсе, так как все должно быть выяснено и решено своевременно»[488]. Многочисленны были злоупотребления, ненужная переброска и замена офицеров буквально накануне посадки в вагоны. «Мобилизационная стихия сама собою, а старая рутина канцелярская тоже сама собою», – резюмировал Грулев[489]. В то же время на полковом и дивизионном уровнях мобилизация шла без всяких «трений и сутолоки»[490].
