Логичнее обратиться к иному способу характеризовать данный феномен, а именно к концепции «имперского синдрома», включающего в себя три составных элемента – «имперскую власть», «имперское тело» и «имперское сознание»[511]. Все эти элементы, которые были характерны – разумеется, в различных формах – для империи Романовых и СССР, стали объектом воспроизводства и имитации в условиях современной, постсоветской России[512].
«Имперская власть» – это политический режим империи. «Империя, – отмечает Д. Ливен, – по определению является антиподом демократии, народного суверенитета и национального самоопределения. Власть над многими народами без их на то согласия – вот что отличало все великие империи прошлого и что предполагает все разумные определения этого понятия»[513]. Останавливаясь на проблемах национальной идентичности и нелегитимного господства в модерновых империях, М. Бейссингер определяет империю как «нелегитимные отношения контроля со стороны одного национального политического сообщества над другим»[514]. Е. Гайдар также считал важнейшим свойством имперского государства его политический режим, а именно то, что в нем «imperium – власть доминировала в организации ежедневной жизни»[515].
Формула «власть без согласия народов» не обязательно означает, что эта власть основана исключительно на насилии; главное – она указывает на то, что в имперских политиях воля граждан и их ассоциаций, например территориальных сообществ, не имеет значения для функционирования государства. Одновременно с этим в империях существует суверенитет верховного правителя, олицетворяющего в себе все общество (или «нацию» на языке Модерна), в отличие от народного суверенитета в государствах-нациях, создающего «нацию» через политическое участие и публичную политику. Неслучайно и то, что применительно к империям речь идет о народах, то есть множестве групп, объединенных по этническому, лингвистическому, религиозному или территориальному признаку и при этом слабо связанных друг с другом «горизонтальными», гражданскими отношениями.
Хорошим индикатором имперского порядка является управление провинциями страны с помощью наместников: сатрапов, прокураторов, воевод, назначаемых губернаторов. Создание федеральных округов в России в 2000 г. и лишение жителей российских регионов права выбора их руководителей четыре года спустя – это форма восстановления имперского порядка; данное решение было сугубо аппаратным, кабинетным, не опиравшимся ни на легитимные процедуры (вроде референдума), ни на широкое общественное обсуждение. Восстановление управления по типу сатрапий обосновывалось ссылками на национальную русскую традицию, и это был не первый в истории России опыт подобной формы легитимации политических решений. Возвращение к выборам губернаторов в 2012 г. не сильно увеличило зависимость глав регионов от населения: они по-прежнему ориентируются не столько на потребности местных жителей, сколько на Кремль, перед которым они чувствуют свою ответственность[516]. В то же время управление, доверенное верховным наместникам (постпредам Президента), переводится в ручной режим и приобретает в «посткрымскую» эпоху чрезвычайный характер[517].
«Имперская власть» нацелена на управление и сохранение «имперского тела» – территории страны, разделенной на неинтегрированные в культурном отношении регионы, сохраняющие исторические следы колониальных завоеваний и постоянного освоения завоеванных просторов[518]. Погоня за природными ресурсами восточных земель – пушниной – способствовала завоеванию огромных сибирских просторов, ставших уже в ХХ веке новой базой для «ресурсного государства» благодаря открытым запасам нефти и природного газа[519]. Так или иначе, по классификации Ч. Тилли, российское государство опиралось на насилие больше, чем на капитал[520]: экономические отношения никогда не были отделены от политической власти, стремившейся к централизации. Помимо «вертикальных» хозяйственных связей, следы колониальных завоеваний заметны прежде всего в ареалах компактного расселения колонизированных этнических общностей, элиты которых до сих пор оперируют в своем дискурсе оппозицией «мы и Россия», вне зависимости от того, имели ли эти народы в прошлом свою государственность. Впрочем, не только территории с преобладанием этнических меньшинств, но и все так называемые «субъекты Российской Федерации», включая области с преимущественно русским населением, – это фактически части «имперского тела». В действительности они лишены своей политической субъектности и объединяются на основе административного принуждения, «вертикали власти», а не добровольного согласия и осознанной заинтересованности в интеграции. Имперский принцип «удержания территорий» канонизирован в российской политике начала XXI века. В своем ежегодном послании Федеральному Собранию президент Путин еще в 2003 г. назвал «удержание государства на обширном пространстве» на протяжении тысячелетия историческим подвигом народа[521].
Наконец, «имперское сознание» включает в себя сложный комплекс традиционных стереотипов массового сознания, например подданническое сознание[522], сохраняющее устойчивые этатистские ценности («культ личности государства», по выражению Е. Евтушенко[523]), надежды на «мудрого царя» и «сильную руку», а также имперские амбиции по отношению к внешнему миру.
Элитарные разновидности «имперского сознания» прежде всего связаны с геополитическим эссенциализмом, выражающимся в двух взаимосвязанных представлениях: во-первых, о российской «уникальной цивилизации», навечно сохранившейся в «русской душе»; во-вторых, о постоянной угрозе этой «цивилизации» со стороны «цивилизации Запада». Эта старинная идея, известная с начала XIX века, вновь стала набирать популярность с середины 1990-х в интеллектуальных и околовластных элитарных кругах, приводя их к тем же выводам, что и графа Уварова за полтора столетия до них, а именно: для защиты от внешнего врага нужны сильный правитель – император – и собственная система ценностей, основанная на патернализме и антизападничестве. Сегодня концепцию принципиальных различий в интересах и ценностях России и Запада, а также идею необходимости реанимации имперского порядка для отражения «западной угрозы» развивают профессиональные пропагандисты и идеологи, такие как члены «Изборского клуба» (В. Аверьянов, А. Дугин, М. Леонтьев, Н. Нарочницкая, Н. Стариков, А. Фурсов, М. Шевченко и др.), созданного в 2012 г. под председательством сталиниста А. Проханова[524].
Р. Вортман утверждал, что в династии Романовых лишь два императора, имевшие личные претензии к западникам (Николай I после восстания декабристов и Александр III после убийства террористами-западниками его отца), сознательно и последовательно опирались в своей политике на мифологию национальной исключительности России, противопоставляя ее политическим моделям Запада[525]. Полтора столетия спустя их преемником стал В. Путин, который с самого начала своего лидерства в России и до сегодняшнего дня ретранслирует ту же мифологию. В 1999 г., когда в России еще доминировала идея «догнать Запад», Путин, будучи премьер-министром, отстаивал во многом иной подход, подчеркивая уникальность российского варианта развития:
Россия не скоро станет, если вообще станет, вторым изданием, скажем, США или Англии, где либеральные ценности имеют глубокие исторические традиции. У нас государство, его институты и структуры всегда играли исключительно важную роль в жизни страны, народа. Крепкое государство для россиянина не аномалия <…> а, напротив, источник и гарант порядка, инициатор и главная движущая сила любых перемен[526].
Уже в этих словах можно усмотреть ориентацию на обоснование «особого пути» (Sonderweg) развития – идеологического конструкта, не раз использовавшегося имперскими режимами России и Германии в прошлом[527]. Притом Путин говорил это, являясь подчиненным Б. Ельцина. Став главой государства, он все более открыто стал развивать идею о цивилизационных различиях между Россией и Западом, ссылаясь на философа Ивана Ильина, прямого наследника интеллектуальной традиции поздних славянофилов. Наиболее полно идеи российской уникальности – исторической, культурной и политической – отражены в программном выступлении российского лидера – статье 2012 г. под названием «Россия: национальный вопрос»[528]. В ней Россия провозглашается «полиэтнической цивилизацией», существующей благодаря «единому культурному коду», суть которого сводится к мессианской роли русских и созданию самого большого в мире государства. В этих рассуждениях отсутствует слово «империя», как не было его и в официальном советском дискурсе «дружбы народов»[529]; однако обе идеологемы, очевидно, являются выражением дискурса имперского порядка.
