Читаем без скачивания Ганнибал. Бог войны - Бен Кейн

Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что это не продлится долго. С тех пор как юноша поступил в войско Ганнибала, он научился ничего не принимать как должное. Жизнь была неопределенной, а уж война… Безжалостная, непредсказуемая и гораздо более свирепая. Однако жизнь в Сиракузах и освобождение Аврелии убаюкали Ганнона, дали ему иллюзию безопасности. Да, город находился в осаде, но об этом можно было забыть. Кроме присутствия солдат на улицах и недостатка кое-каких продуктов, жизнь протекала, как обычно. Когда через три недели пришло известие, что на южном побережье острова высадился Гимилькон, карфагенский полководец, с тридцатью тысячами солдат, Ганнону пришлось осознать реальность. Через день его вызвали во дворец. И несмотря на то, что юноше предстояло воевать, дух его воспрял. Если когда-нибудь и выпадет шанс разузнать что-то полезное для Ганнибала, то только сейчас.

Запланированный Гиппократом и Эпикидом ответ на карфагенскую высадку все переменил. Ганнон не мог отрицать, что действительно имело смысл отправить часть их сил Гимилькону. Прорвать осаду было бы легче, если дружественные войска нанесут массированный удар по римлянам с тыла, в то время как гарнизон сделает вылазку, чтобы ударить с фронта. И все же приказ Гиппократа отправиться вместе с ним означал, что Ганнону придется покинуть Аврелию. В отношении поставленной Ганнибалом задачи это было хорошее известие, – но и Клиту тоже приказали выступать.

Озабоченный после возвращения из дворца, Ганнон пришел поговорить с Клитом. Тот, насупив брови, посмотрел на него.

– Оставь ее здесь.

– После всего, через что она прошла?

– Она, как и Элира, стойкая женщина. Они поддержат друг друга. Гиппократа можно не опасаться, так как именно он возглавляет экспедицию. Даже если Эпикид узнает о ее существовании, сомневаюсь, что ему есть до нее дело. Какие еще опасности могут быть, кроме обычных, свойственных жизни в городе? Мы заплатим хозяину комнаты, чтобы кто-нибудь за ними присматривал. Этого больше, чем достаточно, друг мой. Она едва успеет заметить твое отсутствие, как ты уже снова будешь с нею, вместе с Гиппократом скинув легионы Марцелла в море.

– А если взять ее с собой?

Клит насмешливо посмотрел на него.

– Войско сопровождают только поварихи и шлюхи. Обычно они совмещают обе эти профессии. А другим женщинам не место среди солдат.

– Знаю, но…

– Это будет не легкая прогулка в поисках врага, – предупредил Клит. – У проклятых римлян могут быть войска повсюду в прибрежной зоне. Мы будем идти быстро, и всякий, кто не выдержит, останется сзади. Представь, что может случиться с Аврелией, если она отстанет.

Ганнон слишком хорошо знал, какая начнется резня, когда «вражеские» солдаты наткнутся на тех, кто отстал. Положение Аврелии как благородной римлянки будет для них ничто.

– Да, ты прав, – со вздохом сказал он.

– Не бойся, в городе она будет в безопасности. В большей, нежели с нами.

Ганнон неохотно кивнул.

Но он не рассчитывал на столь бурную реакцию Аврелии, когда рассказал ей о своей отлучке.

– Я не останусь. И Элира тоже. – Она выслушала объяснения Ганнона, как опасно быть в войске в походе, но ответила: – Мне все равно. Риск оправдан.

– Ты не представляешь всего риска, – раздосадованно сказал Ганнон.

– Я не собираюсь сидеть в этой комнате, пока ты будешь в походе и неизвестно, когда вернешься, если вернешься вообще.

Он вспыхнул.

– Я запрещаю тебе!

Женщина отшатнулась.

– Извини, Аврелия. Я бы не хотел ничего другого, как взять тебя с собой, но это слишком опасно. Если б не было выбора, мы бы обдумали и такой вариант, но выбор есть – ты можешь остаться здесь с Элирой в относительной безопасности. А через несколько месяцев я вернусь.

У Аврелии задрожал подбородок, но она не стала дальше спорить.

– Ладно. Ты должен поклясться, что вернешься. Если не вернешься, я не знаю, что мне делать.

– Клянусь, – сказал Ганнон в надежде, что боги слушают их и пребывают в добром настроении.

Аврелия как будто удовлетворилась этим. Поправив прическу, она поманила его подойти поближе.

– Раз тебя не будет какое-то время, нам надо познакомиться поближе…

Когда они покинули Сиракузы, уже настало лето с голубым небом, ярким солнцем и палящей жарой. Был пятый день их похода по холмистой местности на юго-запад от Сиракуз, в прекрасную плодородную область крестьянских хозяйств и виноградников. Однако у Ганнона не было времени любоваться пейзажем. Его часть располагалась в середине колонны из восьми тысяч солдат, и огромные тучи пыли от идущих впереди мешали видеть окружающее. Юноша вытер пот, стекавший из-под войлочного подшлемника, и его пальцы тут же побурели от влажной пыли. «Как в аду», – подумал он. В горле пересохло от жажды, губы потрескались, и казалось, что он спекается заживо в своем бронзовом нагруднике. Ему отчаянно хотелось оказаться на ложе с Аврелией. Но она осталась в Сиракузах, а он был здесь…

Пока от войска Гимилькона не было известий, и это означало, что их марш продолжится. Лучше не думать о том, что, когда они соединятся с Гимильконом, придется пройти весь путь в обратном направлении. Но, по крайней мере, там будут карфагенские командиры, и среди них могут оказаться знакомые. Увидеть своих было бы весьма приятно. Ганнон надеялся, что Ганнибал останется доволен посланием, какое он отправил ему с карфагенской триремой, отбывшей на юг Италии. В послании сообщалось об отряде и их миссии соединиться с Гимильконом. Юноша также надеялся, что Гимилькон и Гиппократ поладят друг с другом, иначе его деятельность сильно затруднилась бы. Мало что так влияет на поражение, как разлад между командирами. К счастью, их конница не видела войск противника после ночного отбытия из Эвриала, самой западной части сиракузских укреплений. Местные конники никогда не были в столь долгом походе, и это тревожило Ганнона. Насколько далеко они оторвались от колонны? Однако его тревоги насчет того, что они окажутся жертвой римской засады, постепенно улеглись. Каждый день было одно и то же. Утро встречало их приятной прохладой, и они успевали свернуть лагерь. Если рядом был ручей или речка, солдаты выпивали воды, сколько могли, прежде чем отправиться дальше. Первая пара часов марша была сносна, но потом наступала самая знойная часть дня – почти невыносимая пытка. Огненный шар солнца вытягивал из людей силы, обжигал кожу, заставлял потеть.

В середине дня устраивался короткий привал, чтобы немного поесть и сделать пару глотков теплой, как кровь, воды. Это придавало немного сил, а потом – опять изнурительный марш, пока они не добирались до места, где следовало построить лагерь. «Построить?» – презрительно думал Ганнон. Их сумбурный лагерь не строили, а собирали наполовину, как игрушечный деревянный домик, который выбросил, недоделав, какой-нибудь ребенок. Юноша так пока ни разу и не увидел законченного защитного рва, ни разу не наблюдал хоть какой-нибудь порядок в рядах палаток. Все делалось наспех, кое-как. Но наибольшую тревогу вызывало то, что по вечерам Гиппократ выставлял слишком мало часовых. Ганнон пару раз указывал ему на это, и его поддерживал Клит. На второй раз стратег велел им заткнуться, пригрозив, что иначе заставит их заткнуться навсегда. Вот так. «Мои молитвы исполнятся, когда мы соединимся с Гимильконом, – решил Ганнон, – а пока, Баал-Сафон, держи римлян подальше. Пусть мы услышим о них только после соединения с Гимильконом».