— Ваше высочество, бога ради, не договаривайте вашей фразы. Умоляю вас! Это ничему не поможет.
— Вы опять за своё, Катишь? И это тоже становится невыносимым! Я должен хоть где-то высказывать своё состояние. Посмотрите, как нелепа и уродлива моя жизнь! Прогулки в колясках и верхами, шарады, очаровательные спектакли для избранных и из избранных, рукоделия великой княгини, что там ещё? И никакой настоящей жизни! Никакой! Она вся в руках императрицы, которая к тому же ещё успевает разделываться со своими кавалергардами: высылать их из дворца, приглашать во дворец, рассылать всем своим европейским корреспондентам письма об их достоинствах, а потом о своих разочарованиях. Да, ещё она успевает заботиться о внуках, готовиться читать им прописные истины. Бог мой, какое слабое, ничтожное слово — ненависть!
— Но вы заговорили о скандале, ваше высочество. Значит, не всё так благополучно в Большом дворце.
— Совсем неблагополучно, и это одно наполняет меня одновременно чувством сатисфакции и жгучего стыда за мой престол.
— Говоря о кавалергарде, вы имели в виду этого назначенного адъютантом Потёмкина, если не ошибаюсь, Ланского. Но пока этот адъютант держится тише воды, ниже травы.
— Пока! Его час уже пробил. Он представлен императрице, пожалован во флигель-адъютанты, получил сто тысяч рублей на гардероб и торжественно водворён во дворцовые апартаменты.
— Но как же Иван Николаевич? О, простите, ваше высочество, мы с Ташей часто так называли между собой Римского-Корсакова. Такой обожаемый, такой всесильный!
— Вы на самом деле ничего не знаете о разыгравшейся комедии, Катишь, или хотите погасить в рассказе моё негодование? Ваши хитрости мне не всегда удаётся разгадать.
— Ваше высочество, но почему же вы не хотите подумать об удовлетворении естественного женского любопытства? Отдельные обрывки разговоров ещё никак не сложились для меня в цельную, по вашему определению, комедию.
— Тогда это действительно забавно, и вам удастся меня втянуть в дворцовые сплетни. В виде исключения! Вы слышите, Катишь, только в виде исключения.
— О, я ценю вашу снисходительность, ваше высочество!
— Так вот, речь пойдёт об Александре Сергеевиче Строганове.
— Но он только что вернулся с супругой из Парижа и даже, как говорится, не успел согреть своего петербургского гнезда.
— Но в этом у него больше не будет нужды.
— Как? Почему? Я положительно отказываюсь что-нибудь понимать: адъютант Потёмкина, барон, петербургское гнездо...
— Всё оказалось до чрезвычайности просто. Как вы помните, образованием барона занимались все, кто только мог. Сначала он получил здесь блестящее домашнее образование, потом отец отправил его с этой же целью в Швейцарию. Швейцария сменилась путешествием по Италии, где он мог заниматься историей искусства и собиранием коллекции — ведь Строгановы никогда не были ограничены в средствах. По возвращении в Россию он не застал в живых отца и вскоре потерял мать. Тогда устройством его судьбы, а вернее капиталов, занялась покойная императрица. Елизавета Петровна решила наградить строгановскими богатствами свою крестницу и племянницу, дочь вице-канцлера Михайлы Ларионовича Воронцова.
— Но ведь все говорили, что брак оказался на редкость неудачным. Супруги не поладили между собой чуть не с первых же дней.
— Всё верно. Он был слишком учен, она слишком избалована. К тому же Анна Михайловна открыто встала на сторону моего покойного родителя, отвернувшись от великой княгини. Встал вопрос о разводе, который решила смерть Анны Михайловны.
— И почти сразу последовал второй брак барона.
— Да, Александр Сергеевич женился на княжне Екатерине Трубецкой, и молодые почти сразу уехали в Париж. А вот теперь, спустя без малого десять лет, последовало бесславное возвращение.
— Но почему вы так резки в оценках, ваше высочество? Весь двор рассуждал о близкой дружбе баронессы с французскими философами. Даже повторяли, со слов Строгановой, фразу фернейского патриарха: «Ах, мадам, какой прекрасный у нас день — я видел солнце и вас!»
— Зато в Петербурге солнце и Ивана Римского-Корсакова увидела супруга Строганова.
— То есть? Вы имеете в виду...
— Только то, что эта дама потеряла голову от очередного аманта императрицы, а амант имел неосторожность потерять голову от неё. Роман раскрылся почти мгновенно. Корсаков получил отставку и отступного. Ему предписано навсегда оставить Петербург и не выезжать за пределы назначенной ему для жительства Москвы.
— И, значит, место для кавалергарда оказалось свободным?
— Не опережайте событий, мой друг. Кавалергард кавалергардом, а вот в Москву вслед за вышедшим из случая Корсаковым уехала баронесса Строганова, чтобы там поселиться вместе с ним. Вам мало такой пикантной ситуации? Императрица в бешенстве, но вынуждена сдерживать свои чувства из-за Строганова, а Строганов, в свою очередь, не хочет стать героем уже второго в его жизни неудачного брака. Как узнал Куракин, он предоставил жене право жить в своих московских домах, в подмосковной и ещё определил немалую сумму на безбедное существование. Как видите, в этом случае императрица окупила себя. Остался только один позор. Удовлетворил я ваше любопытство, мой друг?
— Я бы предпочла отсутствие подобных пикантных новостей.
— Вы правы, тем более, что у нас появилась одна по-настоящему интересная тема: сам граф Калиостро!
— Граф Калиостро! Это значит, что он может оказаться в России?
— Вот именно, мой друг. Его путешествия по Северной Италии и Германии наконец-то привели его в Митаву. Граф поселился в семье графов Медемов, тех самых, которые так успешно занимаются алхимией. Он совершает подлинные чудеса: лечит больных, вызывает духов. Более того, Калиостро начал преподавать для желающих изучать магические науки и демонологию.
— Значит, он задержится в Митаве надолго.
— В том-то и дело, что о его приезде в Петербург начал стараться не кто-нибудь — сам неоценимый Потёмкин. А вы знаете, он сумеет добиться от императрицы любого разрешения.
— Но Потёмкин был всегда чужд всякого масонства.
— Думаю, его скорее увлекла идея магического камня, который позволяет графу вести во всех уголках Европы такую роскошную жизнь. Богатство — единственный соблазн, которому Потёмкин сохранит верность до конца своих дней. В этом я совершенно уверен.
* * *25 декабря 1781.
За обедом у Бецкого были только Рибас с женою, я и дежурный кадет Трубников. По утру у Рибасши был Бригонци и между прочим сообщил ей, что государыня пожаловала ему 1400 рублей. По этому поводу Рибасша толковала о несправедливости государыни, которая раздаёт деньги всяким проходимцам, сколько они попросят. А если Бецкой станет ходатайствовать о каком-нибудь достойном человеке, то на его просьбы не обращает внимания, что государыня не платит собственных долгов. По словам Рибасши, государыня доверяется лицам, которые вовсе того не заслуживают. Я, право, никогда не видал Рибасшу в таком бешенстве, как в этот день; она высекла дочь свою Софью, и Аннушке (тоже дочь) досталось, потому что она била её собственноручно.
2 января 1782.
Рибасша разглагольствовала обо мне за обедом, в присутствии Бецкого, Миниха и дежурного. Она до такой степени много толковала, что почувствовала себя дурно, опиралась локтями на стол, поддерживая себе голову, и наконец попросила позволения выйти из-за стола, легла на диване и велела накрыть себя. Вот добрая-то женщина, но неспособная умерять себя!
Из дневника А.Г. Бобринского.
Е.И.
Нелидова, великий князь Павел Петрович — Вы любите живопись настолько, Катишь, что даже не слышите моего голоса, рассматривая её.
— Ваше высочество, простите мне мою неуместную восторженность.
— Почему же? У женщин она уместна. И даже трогательна. К тому же вы никогда не торопитесь выносить своего суждения.
— Имею ли я на него право рядом с вами, ваше высочество! Вы подлинный знаток и ценитель, я же...
— Великая княгиня думает иначе. Не успев рассмотреть картину, она уже пускается в пространные рассуждения, и я уверен, что если бы в это время холст был унесён, она не заметила этого.
— У каждого свой склад характера, ваше высочество. И притом, возможно ли сравнение простой фрейлины с великой княжной, с той, кому вскоре предстоит носить корону!
— Вы так часто говорите об этом будущем, Катишь. Но в данном случае я готов прибавить — к сожалению.
— Я не понимаю вас, ваше высочество, — ни подобного оборота, ни горечи, которая чудится мне в вашем голосе.
