class="p1">– Ну, весит она не меньше тонны, если позволите, – раздраженно сказал несущий ее солдат. Он отодвинул Вивера плечом и двинулся вперед, недовольно бормоча себе под нос.
Энтузиазм Вивера это нисколько не поколебало.
– Большинство считает, что Рубенс – фламандец, – сказал Вивер Доминику и показал на потолок шахты, – но на самом деле он родился прямо тут, в Зигене.
Парад проносимых мимо них картин продолжился, и на лице Вивера Доминик узнал знакомую смесь ужаса и восхищения. Он вспомнил тот день, когда Келлерманн отобрал у него набросок с Салли и дразнил его перед всеми. Быть ценителем искусства посреди войны – одиноко.
Когда мимо них проносили еще один огромный холст с обнаженной женщиной, Вивер, едва взглянув, сказал:
– Лукас Кранах!
– Ты всех их знаешь? – со смехом спросил Доминик.
Вивер пожал плечами.
– Перед войной я изучал живопись. Получил бы диплом, если бы не пришлось идти в армию. – Уголок его рта поднялся в подобии осторожной улыбки. – Никогда не думал, что буду в Германии, в медной шахте, смотреть на величайшие в мире произведения искусства.
– Давай надеяться, что сможем вытащить их отсюда невредимыми, – сказал Доминик. – Смотри.
Вивер проследил за пальцем Доминика: он указывал на следующую картину. На ней была изображена семья, все верхом на стройных конях с купированными хвостами, но в верхнем углу картины краска сильно облупилась. Темное пятно на раме свидетельствовало о влаге, которая уже начала уничтожать хранящиеся в шахтах произведения.
Изначально нацисты, по словам Хэнкока, контролировали обогрев и осушение этой шахты с расположенного неподалеку завода, но завод уже несколько недель, а то и месяцев, как разбомбили. Теперь по шахте эхом разносились звуки капающей с потолка воды. Все поверхности были покрыты влагой. Бесценные произведения искусства, спасенные от охватившего континент массового уничтожения, теперь столкнулись с не менее опасным врагом. Вынести картины из шахты и погрузить в грузовики, которые отвезут их на другой конец страны в пункт сбора, было гонкой против разрушительной влаги. В пункте сбора, как сказали Доминику, работы будут охранять, описывать и возвращать владельцам. Если кто-то из них еще жив.
Но он вспомнил взгляд и лицо Стефани, когда тот открыл ящик из Ахена: это неконтролируемое счастье в его глазах, когда он прикасался к блестящей позолоченной поверхности ковчега, хранившего в себе сокровища Шарльманя. За все время, проведенное в Европе, Доминик впервые видел это выражение лица. Совсем недавно он сомневался, важно ли вообще искусство. Но теперь он испытал наплыв чувства, которое, думал, навсегда утратил. Надежды.
– Ты только посмотри на это! – ахнул Вивер. Он остановил еще одного солдата и уставился на картину.
– И это! – Доминик показал на портрет статной женщины с бледной кожей; складки ее красного платья были изображены так реалистично, что, казалось, их можно было потрогать.
Вивер ошеломленно уставился на то, как Доминик кладет в ящик формуляр.
– Ты тоже художник.
Доминик покачал головой.
– Нет, не совсем. Я раньше рисовал. Портреты.
– Раньше?
Доминик отвернулся, объятый внезапной болью: он будто бы услышал в голове последние слова Пола.
«Продолжай рисовать».
54
Эдит
Пригород Пулав, Польша
Апрель 1941
– Мне так жаль, Эдит, – сказал Франц, но что и какими словами вообще можно говорить о человеке в полном расцвете лет, жизнь которого прервалась в одночасье: в одно мгновение он жив, в следующее – мертв? И ради чего?
– Это случилось недалеко от границы, – пробормотал Франц, уставившись на свои переплетенные между колен пальцы. Они сидели рядом на скамейке на морозном воздухе, он низко опустил голову. – Мне сказали, что какая-то деревня. Отряд Генриха направлялся к бункеру возле нее…
Эдит сделала то, чему хорошо научила ее эта война. Она опустила вокруг головы вуаль бесчувственности. Через края этой вуали в ее сознание пробирались образы. Генрих берет ее за руку, когда они бродят по пустым галереям Пинакотеки после вечернего закрытия музея. Они кормят уток, катаясь на маленькой лодочке по парковому пруду. Он помогает ее отцу чистить яблоко. Он убирает с ее лица локон волос и прижимается губами к ее шее.
Эдит представила себе, как губернатор Франк сидит за своим гигантском столом, попивает польскую водку и пялится на своего да Винчи над радиатором, когда Генрих и тысячи других погибают в кровавых битвах. Она теперь ни на секунду не сомневалась, что Ганс Франк, генерал-губернатор, лично выбранный Гитлером, был в ответе за это все, за каждую жестоко прерванную жизнь – и врагов, и соотечественников – по всей Польше. При мысли о его внимании, его фальшивом налете обходительности у нее по спине побежали мурашки.
Франц продолжал рассказывать ей подробности о гибели Генриха, но эта жестокая информация больше не умещалась у нее в голове. Все, о чем она могла думать, – она потеряла мужчину, за которого вышла бы замуж, и виноват в этом был губернатор Франк.
55
Чечилия
Милан, Италия
Май 1491
– Если вы не хотите навредить себе, останьтесь в постели. – Как только Лукреция Кривелли завязала последнюю вышитую жемчугом ленту на голове Чечилии, раздался стук в дверь.
Чечилия увидела в зеркале отражение Леонардо да Винчи и улыбнулась ему. Этот скромный ремесленник из Флоренции выглядел так, что любой незнакомец принял бы его за герцога. Он был одет в тщательно подобранные фиолетовые чулки и кожаный камзол с блестящими при свете ламп металлическими заклепками.
Чечилия ахнула.
– Синьор, вы потрясающе выглядите.
Он поклонился.
Но попытавшись подняться со скамеечки у зеркала, чтобы его поприветствовать, Чечилия поняла, что не может разогнуться. Художник кинулся к ней, и Лукреция подхватила ее за руку.
– Вы в порядке, синьорина? – спросил мастер.
– Акушерка советовала ей оставаться в постели, дабы прекратить кровотечение, – сказала Лукреция. – Период сейчас такой опасный. Но она ничего не слушает.
Чечилия нервно рассмеялась и выпрямилась.
– Пожалуйста. Я в порядке. Ничего серьезного.
Ей было нехорошо со вчерашнего дня, она ощущала слабость, а ее живот превратился в такой тугой мяч, что иногда ей приходилось сворачиваться в постели калачиком, чтобы облегчить это чувство. Она надеялась, что сможет кончить репетицию сонета и песни прежде, чем будет вынуждена снова лечь. Факт заключался в том, что, хотя она до смерти боялась родов, она просто не могла позволить себе дать Людовико повод отослать ее. Она должна отстоять свое место при дворе Людовико, и за нее этого никто не сделает. Одна песня. Приветствие гостей его светлости. А потом она вернется в постель, как велела акушерка.
Чечилия взяла Леонардо под руку, и они вдвоем направились по коридору к большому залу, где
