— Честно говоря, кроме раффлезии, я здесь не знаю толком ни одного растения, а уж по-латыни тем более. Просто о ней я постоянно слышал, с самого детства, так что это название произнесу даже во сне — Он заглянул Лизе в глаза. Она смутилась и, словно невзначай, освободила свою руку из его руки, но в этот момент лицо Теодора стало таким несчастным, что Лиза невольно улыбнулась. Но тут же нахмурилась: нельзя ей расслабляться — это будет походить на кокетство, а она приготовилась не давать пощады ни себе, ни ему.
По дорожке, выложенной какой-то узорчатой каменной плиткой, молодые люди пришли к уголку оранжереи, заросшему нежно-зеленым кустарником, среди которого Лиза заметила качели, прицепленные за кольца, вбитые в потолок.
Лиза в какой-то миг почувствовала себя маленькой девочкой, увидевшей место, о котором мечтала.
Она чуть было не захлопала в ладоши, но лишь обратила к Теодору просительные глаза:
— Давайте покачаемся на этих сказочных качелях!
Он замялся, потому что не хотел разговаривать серьезно, качаясь на качелях, но и не посмел отказать владычице своего сердца. Помог Лизе сесть на плетенную из крепких прутьев лавочку-полукорзину и сел рядом, раскачивая качели и увлекаясь этим занятием.
— Елизавета Николаевна, — все же сказал он, когда Лиза вскрикнула от испуга — качели поднялись высоко! — вы не хотите со мной разговаривать?
— Но я же пошла с вами.
Лиза сделала вид, что не понимает его претензий, хотя прилагала все усилия к тому, чтобы их разговор не принял интимного характера, — Теодор был прав, она разговора уже не хотела, потому что его боялась. К счастью, он не понимал, что движет ею и что она сама едва сдерживается, чтобы не признаться ему в своих преступных, как она считала, чувствах.
Но Теодор был по натуре упрям, так что Лизе пришлось его выслушать.
— Вы знаете, кто такой Тадеуш Костюшко? — спросил он, и Лиза откровенно удивилась, потому что ждала любого вопроса, но никак не такого.
— Это польский национальный герой, — неуверенно сказала она.
— Герой, — кивнул Теодор. — И мой кумир. Отец хотел назвать меня Тадеушем в честь него, когда я родился, но мама запротестовала и назвала меня Теодором. Похоже, да не так!
— Но вы ведь не этим расстроены? — пошутила Лиза.
— Не этим. Я расстроен тем, что в скором времени мне придется покинуть Польшу, а значит, и расстаться с вами, Елизавета Николаевна. Не видеть вас долгие дни, месяцы, а может, и годы — эта мысль для меня непереносима!
Его сообщение тоже застало Лизу врасплох, она чуть было не сказала нечто, о чем, возможно, впоследствии жалела бы, но что прямо-таки рвалось с ее языка, но в этот момент ей показалось, что среди зарослей какой-то тропической растительности мелькнула чья-то тень.
— У вас здесь никто хищный неводится? — спросила она, поеживаясь, ибо с этих пор стала будто чувствовать на себе чей-то пристальный взгляд.
Теодор рассмеялся:
— Успокойтесь, ваше сиятельство, это все-таки оранжерея, а не зоопарк или заповедник.
Он успокаивающе положил свою руку на ее.
— Что вас так напугало? Вы даже задрожали. Поверьте, я не дам вас в обиду никакому хищнику!
Они помолчали, и было видно, что Теодор будто собирается с силами.
— Как бы я хотел, чтобы вы были кем угодно: англичанкой, итальянкой, но не русской!
Это признание так ошеломило Лизу, что она даже не смогла произнести рвавшегося с языка вопроса:
«Почему?»
— Мы — польские патриоты — не любим русских.
Ваши правители во все времена пытались поработить поляков, а если не удавалось, не останавливались перед тем, чтобы тысячами нас уничтожать!
Разве лишился бы Краков своего звания вольного города, если бы не русский царь?! А образование? Ваш царь закрыл Варшавский университет, так что теперь польская молодежь может получить высшее образование в России только на специальном отделении для поляков… В знак протеста я никогда не учил русский язык, хотя в наших польских школах он был обязателен. И университет я заканчивал во Франции. Французы смогли добиться для себя свободы, а у поляков было слишком много врагов. Я говорю об этом вам, потому что мои близкие меня не поддерживают…
— Тогда я не понимаю, — обиделась Лиза, — зачем вы позвали меня сюда? Свое недовольство вы могли бы выразить намного проще: не приглашать меня к себе в день рождения. Приехал бы один Станислав — кстати, как он и собирался — и сообщил бы, что его жена почувствовала недомогание и потому осталась дома!
Она сошла с качелей и ступила на дорожку.
— Погодите, княгиня, ваше сиятельство! — Ошеломленный ее отповедью, Теодор не сразу сообразил, что она собралась уходить. — Простите меня, я дурак!
— Кстати, русский царь — это еще не все русские.
Вы вспоминаете польское восстание, а русские вспоминают восстание декабристов 1825 года… Наверное, я не очень сильна в истории, но у меня никогда и мысли не возникало о том, чтобы, например, ненавидеть французов, — а ведь в Отечественную войну французские войска под предводительством Наполеона разорили пол-России… Вы — мальчишка, Теодор, и я более на вас не обижаюсь. И могу сказать, что, несмотря ни на что, я продолжаю учить польский язык!
— Еще раз простите меня, Елизавета Николаевна, я заслужил самого сурового наказания. Наедине с любим… я хотел сказать, что наедине с такой красивой женщиной, как вы, глупо говорить о политике и национальной розни… Я тоже стал изучать русский язык… после того, как встретился с вами. Станиславу повезло…
— Станиславу очень повезло!
Оба собеседника вздрогнули и поспешно обернулись, точно их застали за чем-то неприличным.
Поплавский стоял позади них на дорожке, и глаза его метали молнии. Лиза подумала, что шорох, который она услышала, ей не показался, как и мелькнувшая тень. Прокравшийся в оранжерею ее супруг хотел застать беседующих за чем-то непотребным и потому так накрутил себя, что обычный разговор стал казаться ему неприличным.
— Я давно понял, Тедик, — он зло сузил глаза, — что ты начал охоту в чужих угодьях.
— Станислав, я ничем не оскорбил княгиню и никаких вольностей себе не позволял! — запротестовал Теодор, но при этом не отодвинулся от близко стоящей Лизы и не проявил никакой суеты, чему княгиня в душе порадовалась. Своим поведением Янкович давал понять, что он намерен при случае защитить ее, если Станислав позволит себе выпад в ее сторону.
— Еще бы! — презрительно хмыкнул он. — Тебя слушали благосклонно. Не для выслушивания ли таких излияний, ваше сиятельство, вы требуете у меня отдельного дома…
— Станислав! — предостерегающе проговорила Лиза. — Наш уговор должен оставаться в тайне…
