Читаем без скачивания Знамя Журнал 6 (2008) - Журнал Знамя

Путешествует автор - путешествует и его герой.

Путешествует Пушкин - и вынужденно (в Кишинев, в Одессу, на Кавказ), и по собственному желанию (за Урал, за “Капитанской дочкой” и “Историей Пугачевского бунта”). Путешествуют и его герои: от летающей по воле Черномора Людмилы до Руслана, от едущей в Москву из провинции Татьяны до первого скитальца Онегина, от Петруши Гринева до станционного (при путешествующих - изначально!) смотрителя. Да и Дуню счастливо, как выясняется, похищает случайный, казалось бы, проезжий. Более всего Пушкин бранит вынужденную свою обездвиженность, хотя сочиняет - и в Болдине, и в Михайловском замечательно интенсивно (здесь путешествует его воображение).

Путешествует Лермонтов: насильственно (в южную ссылку, на Кавказ), откуда он мысленно уже привозит “Героя нашего времени” - Печорина, и погибающего-то в дороге. “С подорожной по казенной надобности…”

И понеслось: Гоголь с его Римом - и Павел Иванович Чичиков (колесо, которое доедет - не доедет), и Хлестаков, который доехал до случайного на пути его города, а потом оттуда уехал, - а можно сказать, удрал.

Едут все: Герцен - в Швейцарию, в Лондон, эмиграцию; Тургенев - к Виардо в Париж; Достоевский с молодою женой - к рулетке; Толстой - опять-таки на Кавказ. А в конце - уходит, совсем уходит из Ясной Поляны. Пешком. Чехов едет на Сахалин, - через всю Россию, с его-то легкими. Возвращается - путешествием через Цейлон.

Кто их гонит?

(Кстати: не к ночи будь помянут - кружит путешественника без цели, путает пути, сбивает с дороги. См. “Бесы”: “Сбились мы, что делать нам?”).

Именно в поезде, доставляющем в Россию двух путешественников, знакомятся (завязка романа) Мышкин и Рогожин; а еще - “уехать в Америку”, как Свидригайлов, - значит застрелиться; уехать в кантон Ури, уже не метафорически, - повеситься, как Ставрогин. Под колесами поезда гибнет Анна Каренина; и все та же железная дорога протягивается от Некрасова, Достоевского и Толстого к “Доктору Живаго”, где она проходит и через Россию и через судьбы героев романа: от отца мальчика Юры (еще одно ж/д самоубийство в русской литературе) до ж/д встречи Живаго с комиссаром Стрельниковым.

Писатели, поэты и прозаики, родившиеся в канун ХХ века, еще захватили историческую возможность попутешествовать свободно (молодой Пастернак, молодой Мандельштам, молодая Ахматова); после - в сталинских вагон-заках на восток и север отправились и поэты, и читатели. Тех, кого недобрали сразу после революции, еще отправляли в плавание, - на Запад - на “философских пароходах”, и это путешествие на Запад обернулось для них счастьем избавления.

После смерти Сталина, в “оттепель”, открылись новые возможности - путешествия для избранных, которые свободно вдохнули - и выдохнули текст путевых заметок. На страницах “Нового мира”, как Виктор Некрасов. И как его только не обзывали в т. наз. критике, как только не облаивали! “Путешественник с тросточкой” - самое мягкое из обвинительных заключений.

Кроме эренбургского слова “оттепель”, надо вспомнить Твардовского - “За далью - даль”. Кроме климатических, последовали пространственные изменения. И целина-то прогремела не освоением земель, не очень-то и нужным и сомнительно полезным, как выяснилось, а движением молодежи на эти земли…

Городское петербургское путешествие, предлагаемое московскому собрату Александром Кушнером, - “Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки…”.

И Василий Аксенов сначала написал “Поиски жанра”, а потом и сам уехал этот самый жанр искать. Он сам, его судьба, а не только герои и персонажи его ранней прозы бросаются в путешествие. (А невозможность путешествия отчасти эмиграцию и порождала. Приобретенная клаустрофобия - советская болезнь.)

Но: путешествия по России, вдруг, с легкой руки Владимира Солоухина, с его “Владимирских проселков”, ставшие модными и вдруг поветрием охватившие всю интеллигентную Россию? Но: байдарочные походы этой же самой интеллигенции?

Россия никуда не ехала, она была неподвижной, она была по-крепостному прикреплена к “месту” пропиской. А летун - человек плохой и плохой работник…

Итак: путешественник - или странник (был, кстати, журнал с таким правильным для нашего отечества названием, выходил в конце 80-х - начале 90-х, а потом завял). По России - все-таки странник, если не калика-перехожий (был у нас и такой персонаж) и не Илья Муромец, который сиднем сидел тридцать лет и три года, а потом уж как двинулся…

* * *

Русская картина - как самой России, так и мира - сориентирована на стороны света, на дороги. А судьба - судьба выбирает (себя) на перекрестке. Перекресток - узел дорог и узел проблем. На историческом перекрестке Россия оказывалась и в 1917-м, и в 1941-м, и в 1991 годах. Можно попробовать укрупнить метафору: весь век страна - на перекрестке (кстати, век-то - с 1917-го - еще не кончен).

По поверьям, дом на перекрестке ставить плохо, люди в нем несчастливы.

Перекресток есть место казни (или самоказни), как площадь для Раскольникова.

Возможно на перекрестке - все, от неожиданной встречи до катастрофы.

Все, кроме спокойной и устойчивой жизни.

Но есть пространства в пути еще хуже перекрестка - например, таинственное “блудо”, место, где человек может заблудиться.

Конечно, на дороге ждет распутье: налево пойдешь, направо пойдешь… Ничем, кроме гибели, этот выбор не грозит: может, отсюда и наше пренебрежение - и к выбору (он безнадежен, да и не выбор это вовсе, а игра слепого случая), и к вероятной - в пути - гибели?

Метафора такая - русской жизни и русской, как водится, литературы. И тут немедленно подключаются к нашему предмету действующие лица и персонажи нашей словесности: насколько они “в теме”? Ведь от ответа на этот вопрос зависит наше понимание самого места современной литературы в большом пространстве русской словесности.

Чем дальше, тем меньше обнаруживается в литературе фактов “оседлости” и тем больше “кочевья”. Все стремительнее движение, и вот уже - “Русь, куда несешься ты? Не дает ответа”. Ответа - не дает, но несется птица-тройка, Русь-тройка, а к тройке припряжена бричка, а в бричке сидит, как остроумно напомнил размягченным этой гоголевской поэзией в прозе читателям Аркадий Белинков, - вечный Павел Иванович Чичиков.

Олег Чухонцев называет свою книгу “Пробегающий пейзаж”.

Андрей Битов сам постоянно путешествует, побеждая таким образом клаустрофобию, его “записки путешественника” - это “Уроки Армении”, “Колесо”, “Грузинский альбом”.

Владимир Маканин с его героями перекати-поле, разными “гражданами убегающими”, Александр Кабаков с “Саквояжем”, где он редакторствует, Дмитрий Быков и Ольга Славникова с заказанными Кабаковым “ЖД рассказами” и т.д., и т.п.

Такие книги, как “Бесконечный тупик” Дмитрия Галковского и “Желтая стрела” Виктора Пелевина, на самом деле где-то на глубине родственны: и в одном, и в другом случае - дурная бесконечность (закольцованность движения, не приводящего к цели, к результату. Это книги примечательные, книги, выражающие коллективное подсознание (подчеркиваю - не автора, а общества), книги диагностирующие. И ведь тоже - путь, хотя и ложный.

Вектор пути - это поиски цели, а у нас? Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

Путешествие - это открытый жанр, и даже сам уход в путь, принятие решения (Колобок за порог) здесь важны!

Или - соскочить с пути, выдернуть себя из дурного псевдодвижения, сойти на тропинку…

Или - пропутешествовать, как Иосиф Бродский, уже post mortem - и по воздуху, и по суше, и по воде: на кладбище веницейского острова Сан-Микеле.

Думаю, что жанр жития, жизнеописания, востребованный сегодня читателями (и направление лит. работ, одобренное премиальными жюри - Д. Быков с “Пастернаком”, Людмила Улицкая с “Даниэлем Штайном”, А. Варламов с “Алексеем Толстым”), - это одобрение описания пути человека, выхода из тупика (в том числе - и “бесконечного”), самостоятельного выхода из движущегося в дурную повторяющуюся бесконечность “поезда” нашей действительности).

* * *

Идея и тема номера туманилась в редакторских головах давно, - но, как известно, критерием истины является практика; и когда возникло на редакционных столах повествование Владимира Кравченко “Книга реки”, брезжущая идея стала обрастать плотью. “Книгу реки” сделали осевой, поставили в центр номера из уважения к российской карте - не столько литературной, сколько географической. “Книга реки” - это не только путешествие, но и робинзонада, конечно; это двойное движение - движется и река, и человек по ее глади. Волга была - и остается - одной из главных дорог России на всем протяжении ее истории, и ее, Волги, странная узловатость связывает разность земель, к ней примыкающих, в целое, в Поволжье.

Текст Кравченко кажется странноватым вот почему: в нем почти отсутствует рефлексия. Вместо рефлексии - наблюдение. Повествователь - он же единственно действующее лицо, ему продвигаться дальше надо на своей лодке (вот она, грань веков, - и такой выбор человек делает: плыть не на пароходе, а самостоятельно, на лодке), а не рефлексировать.