С высоты он крошечная точка, а может, совсем не виден, смотря какая высота.
А вблизи внушительный и таинственный, жуть берет от широкой черной полосы по бортам.
Рядом, на заднее сиденье, опустился молодой мужчина моего возраста, но в отличие от меня, усатого, — с густой черной бородой… Мои б усы к его бороде… Кажется, из родственников покойницы.
Усаживаясь, пристально и с неведомым значением посмотрел на меня.
Автобус медленно и долго полз по узким, извилистым переулкам старой Москвы, потом повернул на широкий и прямой как стрела проспект и прибавил скорость.
— Торопится как! — шепнул сосед.
Борода, коснувшаяся моего уха, была мягкой, как шелк. Я вздрогнул и согласно кивнул головой. Немного помолчав, бородач заговорил о крематории:
— Сжигание трупа и современно и культурно, простое захоронение, если хотите, признак отсталости. Умирающих много, а земли мало. Даже в крематории нет мест…
Он привел примеры из древности, рассказал, что еще задолго до нашей эры высококультурные греки сжигали умерших, поговорил об эпохе Гомера, о народных традициях захоронения в Индии, вспомнил о старых кладбищах Парижа и о перенесении костей покойников в парижские катакомбы, о ключах от ниш с прахом близких, которые испанцы носят на груди вместе с крестом.
— Вы историк? — почти с уверенностью спросил я.
Чуть отодвинувшись, он уставился на меня своими черными, будто маслины, глазами и, помедлив, сказал:
— Нет, я не историк. — И умолк. Почти обиделся, как мне показалось. Но ни он не проронил ни слова, ни я.
Из высокой трубы крематория валил густой серый дым.
Время здесь заранее распределено, на каждого отпущено пятнадцать минут.
Подошла наша очередь.
Дополнительно зажегся яркий свет.
Мы подняли гроб на специальный постамент.
Заиграла записанная на пленку траурная музыка.
— Бах, — шепнул бородач.
Гроб медленно опускался в подземелье, а за ним автоматически закрывались железные двери постамента, пока вовсе не сомкнулись.
Похороны кончились, смолкла печальная мелодия, погас дополнительный свет.
Наступила очередь следующего.
Выходя, я невольно задержался, — с затянутого траурной лентой портрета на меня смотрело знакомое еще с детства лицо некогда большого человека. А с портрета он и теперь смотрит с уверенностью и силой.
На улице бородач крепко схватил меня за локоть и, показав на дым, сказал: «Вот и все!»
Чувствовалось облегчение, и автобус мчался беззаботно, точно полупустой.
Снова рядом оказался родственник с глазами-маслинами, ставший таким симпатичным, да, жаль, не оставлявший тему крематория.
— Раньше, — говорил он, — родственникам разрешали следить за кремацией, чтобы удостоверились и сомнений чтоб никаких не было. Труп, попадая в печь, вскакивал, будто живой, потому что от жара резко сокращаются спинные мышцы…
— Вы… — прервал я его, думая спросить, не из судебной ли он экспертизы, но нашел слово поспокойней: — Не юрист ли вы?
Как и в прошлый раз, он пристально взглянул на меня и, не торопясь, ответил:
— Нет, я не юрист. И даже не из судебной экспертизы!.. — Помедлил немного и продолжил, явно недовольный тем, что его прервали: — Теперь, как вы могли заметить, все делается за железной непрозрачной дверью. Потому что нет смысла.
Он умолк, думая, что я спрошу, почему смысла нет, и, не дождавшись моего вопроса, добавил:
— В течение года родственники могут получить пепел. Хочешь — насыпь в золотой кубок и храни дома, а хочешь — развей в поле, высыпь в реку, смотря какое завещание. Можно и похоронить в специальной стене в крематории и в семейной нише повесить фотографию.
Я подумал о тех, кто работает внизу, и мой сосед тут же сказал:
— Однажды я проник в подвальный этаж крематория. Хотите, расскажу, что я там увидел? — Он победно улыбнулся.
— И все-таки кто вы по профессии?! — с нетерпением спросил я.
Собеседник мой долго сверлил меня взглядом и затем с расстановкой произнес:
— Гипнотизер.
Поспешно, сам не знаю почему, я выпалил:
— Гипноз на меня абсолютно не действует!
— Глаза у вас черные, — шепнул он, — из вас мог бы получиться неплохой гипнотизер. Никогда не поздно этим заняться.
— Прекрасная профессия, — польстил я ему.
— Нужная людям.
Не успел я спросить: «В каком смысле?» — как он опередил меня:
— В смысле лечения гипнозом.
Я взглянул в окно и, не скрою, обрадовался, что за поворотом — наш дом.
Помянуть усопшую пришло много народу. Каждый с трудом втискивался на свое место за столом, уставленным закусками и бутылками. Уж сам не знаю, как случилось, но рядом со мной оказалась жена гипнотизера. Мы познакомились с нею перед выносом гроба. Она оставалась дома, чтобы помочь накрывать на стол.
Было тесно. Жена гипнотизера сидела так близко от меня, что я не мог даже пошевелиться. К тому же прибывали новые гости, и приходилось снова тесниться. Тело ее словно прилипло к моему. Она казалась порой величественно спокойной или игривой и кокетливой. И то, и другое было приятно, будоражило воображение, вызывало любопытство.
Гипнотизер, сидевший напротив нас, окидывал всех внимательным взором и поглаживал рукой свою шелковистую бороду. Иногда его взгляд останавливался на нас, мне делалось слегка не по себе, а жена, занятая только собой, чувствовала себя независимо. И это действовало на меня успокаивающе. Я старался не терять рассудка, тем более что надо мной жужжали мысли гипнотизера: «На поминках флирт неприличен».
Премудрое дело — поминки. Нужно и покойника помянуть, и близких не ранить
