Читаем без скачивания За Сибирью солнце всходит... - Иван Яган

— Да, действительно, сон страшноватый... Только я отгадывать не умею. А ты сама как думаешь, к добру или к худу?

— Не знаю... Мать у меня здорово отгадывает.

— Ну вот, у нее и спросишь.

— Да ты чо? Я же совсем из дому ушла. Она мне сказала: «Под землей найду и глаза выколю, если пойдешь на завод». Батя ничего, а она стращает.

— Да, я забыл, ты же говорила. Ну ничего...

Тут скрипнуло, открываясь, окошко бюро пропусков. Глаше подсунули ведомость, где она должна расписаться за пропуск, шариковую ручку, привязанную на веревочке. Глаша что-то царапнула в том месте, где ткнули пальцем, и ей подали пропуск.

Кабинщица тетя Дуся, проработавшая на заводе тридцать лет, не поверила своим глазам: впервые увидела, чтобы цыганка шла на завод, да еще и с пропуском в руках. Она застопорила вертушку, почти вырвала из рук Глаши новенький пропуск, который еще трещал в корешке, когда его разворачивали. Посмотрела несколько раз то на Глашу, то на фотокарточку, но пропускать не торопилась.

— Чо, не узнаешь? — спрашивает Глаша.

— Может, и не узнаю, твое какое дело.

— Она со мной, — сказал шедший сзади Василий, — в наш цех устраивается.

Они шли по тротуару, мимо цветущих газонов, мимо громадных корпусов, в которых окна во всю стену и даже крыши стеклянные. Их обгоняли рабочие, роняли какие-то колкости. Василий начинал злиться, ему было обидно, что не может объяснить всей этой толпе, зачем ведет цыганку по заводу. А Глаша не замечала теперь ни ехидных шуточек, ни насмешливых взглядов. Только когда их обгоняли электрокары и автомашины и водители нарочно резко сигналили рядом, — вздрагивала и хваталась за локоть Василия. Глаза ее были полны любопытства и удивления: завод, как настоящий город, — с улицами и переулками, с тротуарами и асфальтированными дорогами, с аллеями, скверами. В одном сквере даже памятник какой-то стоит: двое мужчин — один с очками на лбу и кочергой в руке, другой в комбинезоне и с пистолетом на боку.

Цех уже работал. Василий с Глашей шли по проходу между рядами гудящих станков, увиливали от проезжающих электрокаров. Все, кто видел их, что-то кричали Василию, улыбались, делали рукой «салют».

Пока Глаша сидела в кабинете начальника цеха, Табаков с комсоргом Галей Фоминой сбегали в кладовую, выбрали новый темно-синий халат. Маленьких ростов не было. Галя побежала в соседний цех, в шорную, и там подрезали и подшили халат. Галя ушла с халатом в женскую раздевалку. Там уже были табельщица, несколько контролеров, инструментальщица. Они суетились, перебирали с дюжину туфель. Никто не знал, какой размер подойдет новенькой. Они наперебой задавали вопросы:

— Где она будет работать?

— Сколько ей лет?

— Где ты ее нашел?

А тут и Глаша пришла в сопровождении начальника цеха, девчонки дружно сграбастали ее, увлекли в раздевалку и захлопнули дверь. Табаков с начальником цеха остановились возле табельной.

— Так куда же ее поставим? — спросил Табаков.

— Я думаю, можно на участок консервации. Дело там нехитрое, работа нетяжелая. Не заставишь же ее стружку убирать, еще травмируется.

— Пожалуй, место подходящее. А там видно будет... О, вот и девушки.

Василий вначале не смог среди шести девчонок найти Глашу. Она была неузнаваема. Халатик перехвачен пояском с пластмассовой бляхой, на голове алая косынка, завязанная сзади. Обута в туфельки на невысоком каблуке. Василий с полным правом опекуна посмотрел на Глашины ноги: стройные, с крепкими икрами, и походка не хуже, чем у других девчонок.

Начальник цеха позвал мастера с участка консервации:

— Семен, принимай новую работницу!

— Это цыганку, что ли? Где она?

— Вон с девчонками стоит, самая красивая.

— Она, правда, цыганка?

— Если бы ты видел ее десять минут назад — не спрашивал бы. Вон как ее девчата преобразили — не узнать. Давай бери ее, да обращайся с ней осторожней. Не убережем — снова гадать пойдет на вокзал...

Василий облегченно вздохнул. Ему казалось, что наконец-то все хлопоты Закончились, что он совершил великое дело. Днем еще пришлось сходить в комитет комсомола, просить для Глаши место в общежитии. Потом пришла мысль: после работы Глаше придется переодеваться, а что она наденет? Неужели же ту самую юбку и тапочки с опушкой? Снова разыскал Галю Фомину. Кто-то из девчонок съездил в общежитие за платьем и туфлями. Потом интересовался, обедала ли Глаша. Узнал, что девчонки без ума от нее, даже ревновать стали: каждой хотелось завладеть Глашиным сердцем, расположить ее к себе, поселить в свою комнату.

Вообще Глашино появление в цехе вызвало немалое удивление. Одни говорили или думали про себя: «Посмотрим, что из этого получится»; другие: «Тринадцать национальностей в цехе, а теперь — четырнадцатая — цыганка»; третьи: «Василий Табаков всегда придумает что-нибудь новенькое: не оснастку, так резец, не сверло, так... цыганку привел. С ней и про рационализацию забыл...» Одним словом, всяк по-своему, но все были несколько дней заняты мыслями и разговорами о новенькой.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

За два дня до выборов Табаков отвез в свой «куст» пригласительные билеты. К дому Глашиных родителей подходил с особым чувством. Глянул на завалинку — вспомнил, как сидели здесь с Глашей, вспомнились ее грустноватые глаза, какими больше с того вечера они у нее, пожалуй, не были. Вспомнил, как она провожала его на автобус. И домик без ограды, с одним окном в причелке показался ему вдруг родней, чем другие дома.

Только поравнялся с проемом двери и хотел было шагнуть в сенки, как в лицо ему ударил тяжелый сноп воды. Ударом даже откачнуло назад, ослепило, вода попала в рот, была соленая и смрадная. Он продрал глаза, глянул на костюм: на пиджаке — кусочки зеленого лука, семена свежих помидоров и огурцов.

«Помои! Вот это номер...» Глянул на дверь — никого нет. Стал отряхивать костюм. В избе слышен крик женщины. Василий никак не подумал, что помои на него выплеснули с намерением, а потому конфузливо улыбался. Открыл дверь в избу, не успел оглянуться, как услышал:

— Испугался, кобель кудлатый! Вот ты сейчас еще получишь. — Женщина метнулась к печке, схватила кочергу и замахнулась. Но мужчина сзади поймал кочергу, а женщину за волосы оттащил от Василия и толкнул на кровать. В избе были еще три цыганки, Глашин дедушка, несколько пацанов и мужчина, который вступился за него. Видать, это был Глашин отец, а нападала мать. Она сидела на койке и продолжала кричать. В ее ушах болтались алюминиевые серьги величиной с ободок от настольного будильника. На шее — связок пять крупных бус, среди которых были бусины не меньше хорошей луковицы. На груди, как маятники ходиков, раскачивались медали, каких Василий сроду не видел.

— Ты что ж, зверь проклятый, ребенка украл! Все, завтра в каталажке будешь! Сегодня была у прокурора. Чтоб у твоей матери глаза полопались, чтоб ты сдох на месте, бандит. Чтоб твои дети добра не видели! Ты что, думаешь, мы законов не знаем! Знаем, мы тоже не в Америке живем...

— Заткнись, стерва! — рявкнул на нее муж и замахнулся. — Не позорь семью, если у самой стыда нет. Твоим языком только черту табак молоть да дрова колоть. Сказано — собака умнее бабы, думает, на кого лаять можно...

— Ты заткнись, непутевый, не тебя трогают! Сам в грязи лежит, а кричит: не брызгай! — Хозяйка неожиданно умолкла, сосредоточилась, прислушивается к чему-то, напрягая внимание, беззвучно шевелит губами. Другие бабы тоже притихли, глядя на нее. Потом хозяйка два раза громко икнула, подняла указательный палец вверх и говорит: — Во, во! Слышите, это моя душа с богом советуется. Ик!.. — Схватилась рукой за грудь. — Ик! Во, во, на разговор вызывает...

Загалдели женщины:

— Советуйся, советуйся, Лукерья!

— Он все видит, все слышит.

— Покарай, господь, идола проклятого!

Василий поманил хозяина пальцем и попятился к выходу. На улице достал из кармана пригласительные билеты:

— Значит, голосование в воскресенье. Не забудьте. Пусть все проголосуют. А о дочке не беспокойтесь, она работает на заводе и живет в общежитии. Ей там лучше будет.

— Мое дело сторона. Теперь такое время, что нас, родителев, не шибко спрашивают, вольные пошли. Ну, ты смотри, не обижай Глашу, не посмейся над ней. Ежели женица будете — нам, родителям, хоть скажите. Куда теперь денесся, раз уж случилось... — Цыган покуксил глаза кулаком, будто слезы вытирает.

— Что вы, отец! Я не собираюсь жениться на Глаше. Я просто помочь ей решил... К новой жизни, понимаете?

— Ну, все одно кто-нибудь на ней женица. Так пусть хоть нам, родителям, сообчат. Мы же кормили, растили ее... Мать как переживает, видал. Волосы на себе рвала.

— Зачем же волосы рвать?

— Так ведь мать она и есть мать. Как бог до людей, так мать до детей. Видишь, какая лютая. Но ничего — побесится и перестанет. Ты бы дал ей трояк — враз переменится. — Хозяин стыдливо почесал затылок, а глазами исподлобья уже спрашивал: «Так дашь или не дашь трояк?» Василий достал из «пистончика» три рубля и отдал цыгану. Тот оглянулся на окно, на дверь и спрятал тройку в «пистончик» своих брюк. По всему было видно: не видать хозяйке этих денег, как своей макушки.