ГЛАВА XVI
Кто эти
Иссохшие и дикие созданья?
Нет на земле таких, хотя на ней
Они стоят.
«Макбет»82
Непогода, о которой уже упоминалось на этих страницах, никогда не бывает долгой в месяце апреле. Охотники заметили перемену ветра даже прежде, чем вышли из зоны холмов, и хотя они были заняты слишком серьезным делом, чтобы обратить пристальное внимание на наступление оттепели, не один из молодых людей нашел случай заметить, что зиме по-настоящему пришел конец. Задолго до эпизода, когда предыдущая глава достигла кульминации, южные ветры смешались с жаром пожарища. Потоки теплого воздуха, сопровождавшие Гольфстрим, устремились на сушу и, проносясь над узким островом, который в этом месте образует выступающий кусок материка, всего за несколько коротких часов разрушили последние дышавшие холодом остатки владений зимы. Теплые, то ласковые, то стремительные потоки прихотливо пронизывали леса, заставляли таять снег в полях, и поскольку все одинаково ощущало благотворное влияние, оно, казалось, дарило обновленную жизнь и человеку, и зверю. Поэтому с наступлением утра долина Виш-Тон-Виш представляла собой картину, совсем не похожую на ту, что недавно предстала перед читателем. Зимы как не бывало, а когда начали набухать почки, согретые еще неустойчивым весенним теплом, человек, не осведомленный о событиях недавнего прошлого, не мог и предположить, что приход весны был прерван столь суровым образом. Но главная и самая печальная перемена произошла в рукотворных деталях пейзажа. Вместо тех простых и дышавших счастьем жилищ, которые венчали небольшую возвышенность, осталась лишь груда почерневших и обуглившихся развалин. Немногие грубо брошенные вещи домашней обстановки были разбросаны по склонам холма, и кое-где дюжина бревен частокола случайно уцелела от огня. Десяток массивных и мрачно смотревшихся печных труб торчал из дымящихся куч. В центре развалин стоял каменный цоколь блокгауза, на котором еще держалось несколько унылых рядов бревен, похожих на уголь. В середине голая и лишенная опор шахта колодца вздымала свой круглый ствол как угрюмый памятник прошлого.
Обширные развалины наружных построек чернели по одну сторону вырубки, а заборы, расходясь радиусом от общего центра разрушения, в разных местах гнали огонь на поля. Немногочисленный домашний скот пощипывал траву в отдалении, и даже домашняя птица все еще держалась вдали, словно предупрежденная инстинктом, что опасность таится вокруг места ее прежнего обитания. Во всех других отношениях вид был мирный и прелестный, как всегда. Солнце сияло в небе, на котором не было ни облачка. Мягкий ветер и яркое небо придавали оживленный вид даже лесам без листвы. И белесые испарения продолжали подниматься от дымящихся груд высоко над холмами, будто мирный дым сельских домов над крышами.
Безжалостная банда, явившаяся причиной этой внезапной перемены, находилась уже далеко на пути к своим селениям или, возможно, искала какую-либо другую кровавую арену. Опытный глаз мог бы проследить маршрут, избранный этими жестокими обитателями лесов, по поваленным заборам или по скелету какого-нибудь животного, павшего под смертельным ударом в угаре победы. Из всех этих диких существ осталось лишь одно, и оно, казалось, задержалось на этом месте, испытывая чувства, чуждые тем страстям, что так недавно будоражили сердца его сотоварищей.
Медленной бесшумной поступью одинокий, как бы праздный человек бродил по арене разрушения. Сперва можно было видеть, как он шагает с задумчивым видом среди развалин зданий, образовывавших четырехугольник, а затем, по-видимому, побуждаемый интересом к судьбе тех, кто погиб таким жалким образом, он подошел ближе к руинам в его центре. Самое чуткое и внимательное ухо не смогло бы уловить звука его шагов, когда индеец ступил внутрь мрачного круга обрушившейся стены, и даже дыхание ребенка не слышнее того, как дышал он, стоя на месте, так недавно освященном агонией и мученичеством христианской семьи. То был юноша по имени Миантонимо, искавший какой-нибудь печальный знак памяти о тех, с кем он так долго прожил в дружелюбии, если не в доверии.
Человек, сведущий в истории дикарских страстей, мог бы найти ключ к тому, что происходило в душе юноши, по мимике его выразительного лица. По тому, как темные блестящие глаза пробегали по тлеющим обломкам, могло показаться, что они напряженно ищут какие-нибудь останки человеческого тела. Однако стихия слишком ревностно сделала свое дело, чтобы осталось много зримых знаков ее ярости. Но один предмет, напоминающий то, что он искал, его взгляд поймал и, легким шагом подойдя к месту, где тот лежал, он поднял из углей кость сильной руки. Блеск его глаз, когда их взгляд упал на этот печальный предмет, был диким и торжествующим, подобно взгляду дикаря, когда он впервые ощущает жестокую радость упоения местью. Но одновременно пришли более добрые воспоминания, и более нежные чувства явно заняли место ненависти, воспитанной в нем расой, которая так быстро согнала с земли его народ. Останки выпали из его ладони, и будь там Руфь, чтобы засвидетельствовать грусть и легкую тень, омрачившую его смуглые черты, она могла бы быть убежденной, что ее доброта не была напрасной.
Сожаление скоро уступило место благоговейному страху. Воображению индейца представилось, будто на этом месте послышался тихий голос, похожий на тот, что, согласно поверью, исходит из могилы. Подавшись вперед всем телом, он прислушался с напряжением и чуткостью дикаря. Ему показалось, что он слышит приглушенные интонации Марка Хиткоута, снова общающегося с Богом. Резец древнегреческого ваятеля любовно очертил бы позы и движения пораженного мальчика, когда он медленно и благоговейно отступил от этого места. Его взгляд обратился в пустоту, где прежде располагались верхние жилые помещения блокгауза и где он в последний раз видел семейство, взывающее о помощи в крайней нужде к своему Божеству. Воображение все еще рисовало жертвы в их пылающем жилище. Вероятно, ожидание некоего видения бледнолицых заставило юного индейца задержаться минутой дольше возле этого места. А затем с задумчивым видом и размягченной душой он легко зашагал вдоль тропы, которая вела по следам его народа. Когда его фигура достигла границы леса, он снова остановился и, бросив прощальный взгляд на место, где судьба сделала его свидетелем такого глубокого домашнего мира и столь многих внезапных страданий, быстро растворился во мраке родного леса.
Дело дикарей теперь казалось завершенным. Было как будто поставлено решительное препятствие дальнейшему продвижению цивилизации в злосчастную долину Виш-Тон-Виш. Если бы природе предоставили свободу делать свое дело, за несколько лет опустевшая вырубка покрылась бы прежней растительностью, а спустя полвека все тихие просеки были бы снова погребены в тени леса. Но суждено было иное.
