– Иди, парень, домой, отоспись. На тебе лица нет. Деду твоему стало получше после укола. Спит сейчас. Авось и протянет еще немного. Приходи, внучек, завтра.
– Не дед он мне, – сам не зная зачем, сумрачно сказал Малыш.
– Отец? – удивилась нянечка.
– Да нет. Никто он мне.
А если никто – как знаешь. Передай пропуск родным.
– Никого у него, кроме меня, нет, – тихо сказал Малыш. – И у меня – кроме него…
– Не пойму я что-то. Ну, все равно, приходи завтра, когда захочешь.
На заводе мастер не ругал его за вчерашний прогул, – видно, слышал, как с самого утра Малыш из его конторки дозванивался в больницу, чтобы узнать, как Сергей Иванович провел ночь. В этот день парень работал невнимательно, спустя рукава и, едва дождавшись гудка, побежал в больницу. Он нашел старика в изоляторе – узкой, отгороженной от коридора матовым стеклом палате с одной койкой.
Сергей Иванович обрадовался, увидев Малыша.
– Не забыл старика, – слабо улыбнулся он. – Обедал? Сыт? А то возьми, поешь, моя вся порция осталась. Еще не остыло.
– Да нет, неудобно.
– А что неудобно? – ворчливо сказала старая нянечка, что вчера передала пропуск Малышу. – Все равно выбрасывать. Ешь, не чинись.
Только когда Малыш доел последнюю ложку сладкой каши, Сергей Иванович, поудобнее примостившись на постели, заговорил:
– Знаешь, малый, ты обо мне не тревожься. Вылечат меня здесь. Вот поглядишь, я отсюда очень скоро уйду обратно, домой. Ты все там в чистоте держи, я неаккуратности не люблю. Понял?
– Ладно.
– Чтоб когда вернусь – все с иголочки.
– Ладно.
– А ты ко мне каждый день будешь приходить? – непривычно для него робко спросил Сергей Иванович.
– Ясно.
– А сейчас иди, Малыш. Устал я что-то. Посплю.
На следующий день в изоляторе они с Малышом были одни; один только раз зашла молоденькая строгая сестра, сказала:
– Не сидите долго, вы утомляете больного. Больной, поменьше говорите, вам это вредно.
И тотчас вышла.
– Вредно! – сердито передразнил ее Сергей Иванович. – Ничего ты не понимаешь, милая. Вредно мне одному тут валяться и молчать целый день. А с хороший человеком разговоры говорить только польза. Ты ее не слушай, парень, ты меня вот послушай. Я что тебе рассказать хочу. – Он примолк ненадолго. – Ты не забыл, иван-чай нарисовать? Картинку? Не забыл?
– Нет.
– Нарисуй, принеси. Все не так тоскливо будет. Я ее тут на тумбочке пристрою.
– Ладно. Завтра принесу. Сергей Иванович обрадовался.
– Лады! А сейчас что я тебе скажу, послушай – никак у меня Катерина из головы не идет. Виноватым я перед нею себя чувствую. Может, я и не обижал ее. Не помню, кажется, никогда не обижал. А вот же мучаюсь все время – не могу вспомнить, какое у нее было лило. Мать вспомнил. Как бы я ее по кусочкам составил, как дети кубики в картинки составляют. И все-таки – вижу ее, перед глазами она у меня, а ведь ее уже шестьдесят лет нет в живых нет. И я тогда дитё малое был. А Катерину я уже взрослым человеком узнал. Как же так получается, а?
– Не знаю.
– Вот и я не знаю…
Он закрыл глаза и долго молчал. Малыш решил, что он заснул, но как только захотел подняться и выйти, Сергеи Иванович негромко окликнул его:
– Ты не уходи, посиди еще. Тоска меня тянет. Вот думаю все – хоть бы во сне мне с нею встретиться, может – узнаю тогда, может, вспомню…
Малыш молчал. Нечего было ему сказать старику, нечем утешить, облегчить его томление, отвлечь от навязчивых мыслей. Он не понимал, почему так отчаянно хотелось старику вспомнить свою давно умершую жену. Зачем, думал он, ведь если забыл, значит, легче должно быть. Почему же он так мучается? Но он молчал, только слушал и сам начинал томиться предчувствием чего-то необъяснимого и пугающего.
Наконец, старик замолк, как-то очень быстро затих и через минуту уже спал, хрипло и редко дыша.
Малыш поднялся и на цыпочках вышел из палаты.
На следующий день, когда он вошел в изолятор, там, близко, у самой койки, на которой неестественно плоско лежал Сергей Иванович, сидела знакомая старушка нянечка. Он остановился у двери, спросил шепотом:
– Спит? Так я завтра с утра приду – мне в вечернюю.
Нянечка ответила не сразу. И не снизила голоса:
– Не уходи. Останься. Не спит он. Отходит.
– Что? – не понял Малыш.
– Отходит, говорю. Малыша качнуло от ужаса:
– Что же вы? Что? Почему не зовете врача? Сестру? Лекарство надо… Укол!
– От смерти лекарства нет, парень.
Неожиданно для самого себя, Малыш громко, по-детски заплакал.
– Зачем? – крикнул он, захлебываясь слезами и задыхаясь. – Зачем люди умирают? Жить-то зачем, если все равно надо умирать?! И ничего, ничего не останется…
– Что ты, что ты, – испуганно заговорила нянечка, торопливо подходя к нему. – Нельзя кричать, успокойся, парень. И как это – не останется? Вот ты по нем плачешь, – значит, останется… Человек – не муха, не может он на земле по себе ничего не оставить!
Она взяла его за руку, подвела к окошку, повернула спиной к палате. Он прислонился лбом к холодной раме и замер, глядя в заснеженный, жалкий, тусклый садик.
Нянечка снова уселась подле койки и уставилась в лицо умирающего.
– Я принес, – вдруг громко и почти спокойно сказал Малыш. – Он просил. Вот. Иван-чай.
Сквозь тяжкое забытье Сергей Иванович услышал эти слова. Услышал. Нянечка поняла, что он еще жив, еще слышит, – веки его дрогнули, приподнялись, лицо неуловимо и мгновенно изменилось – кожа натянулась, исчезли морщины, и сухие губы сложились в почти радостную улыбку.
Да, он расслышал эти слова. И в ту же секунду увидел лицо молодой женщины. Оно было спокойно и розово. Бесконечно знакомым жестом она приподняла руку в цветастом рукаве и привычно заправила за ухо темную прядь.
– Катя! – закричал он.
Но в палате никто его не услышал.
– Встретились! – снова крякнул он и глубоко, облегченно вздохнул.
Грудь его высоко поднялась и тотчас же резко опала, словно он уже опустился в глубокую яму.
Нянечка секунду всматривалась в его помолодевшее лицо, умело провела ребром ладони сверху вниз по глазам, натянула простыню ему на голову. Поднялась, подошла к Малышу, положила руку ему на спину и негромко сказала:
– Пошли отсюда, парень. Кончилось наше дежурство…
ПОЗДНИЙ ДОЖДЬ
Старуха проводила дочь, подождала, пока автобус отошел, и побрела в гору, к заросшему кустами погосту. Она шла медленно, с трудом, изнывая от жары. Болели ноги. Хотелось пить. Наконец, она добралась до кладбища, присела у могилы.
«Горит земля, – устало думала она, – вчера только схоронили, а все высохло, будто месяц прошел.
Она взяла в руки комок глины, растерла. Легкое облачко пыли поднялось над бугорком и осело в безветрии. Кусты, могилы, бегущая вниз тропинка, даже небо – все было серым от зноя. Запах гари от далекого леса доносился и сюда, на гору.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
