ждала его, – Марфуша. Как увидела, что один он, тотчас схватила его за рукав и потащила прямо на огород. Не глядит, что снег там чуть не по колено. Бежит, молчит, даже «здравствуй» не сказала. Точно до его и дела ей нет. Подбежала к сараюшке, уставилась на Степку глазами и говорит:
– Где Миша? Сказывай!
Степка забормотал:
– Да там… под Кинешмой напали на нас казаки…
– Убили? – крикнула она.
Степка только головой качнул. А она на него:
– Не уберег! Небось, сам-то утек! Не помог!
Степка даже рассердился.
– Сам он мне велел домой скакать, повестить.
– Так и бросил, стало быть – с такой злостью крикнула Марфуша, что Степка испугался даже. Точно и не Марфуша. И не видал он ее такой никогда.
– А, может, не вовсе убили? – вдруг спросила она и так поглядела на Степку, точно молила его, чтоб не убивали Михайлу.
Степка свесил голову.
– Сказывай же! – крикнула Марфуша и с силой тряхнула его за плечо.
– Да не, – пробормотал Степка, – вернулся я, глядел. Помер он.
– Помер! – крикнула Марфуша, точно тут лишь поняла, что убитый он. И не успел Степка руки протянуть, как она со всего роста рухнула прямо в снег.
Степка совсем перепугался. Ну что ему с ней делать? Лежит, белая, точно Михайла, и руки тоже раскинула. На снегу прямо. И платок свалился. Схватил он ее, поднял и потащил во двор. Навстречу, как назло, тетушка попалась. Спрашивает:
– Чего это с ей? Тащи к матери.
Степка перекинул Марфушу через плечо и поволок вверх по лестнице в светелку.
Домна Терентьевна, как увидела его, обрадовалась.
– Степушка! – крикнула. – Вернулся, светик мой! А это что ж? Марфуша! – заголосила она вдруг, увидев дочь. – Что с ней?
– Да занедужила, видно, матушка, – сказал Степка, складывая Марфушу на лавку.
– Ахти, господи, царица небесная! – запричитала Домна Терентьевна. – Да с чего это с ей? Сглазил, видно, кто. С уголька спрыснуть надо. Бежи скорей за Аксюшкой! Пущай воды несет да уголек.
Степка рад был убежать. Он кубарем скатился с лестницы и помчался в людскую избу.
– Аксинья! – крикнул он. – Бежи живо в светлицу. Марфуше худо. Мамынька кличет.
А сам побежал в чулан, где он спал, бросился на лавку, уткнул голову в изголовье и заревел, как когда малым мальчишкой был. Только тут он по-настоящему понял, что для Марфуши был Михайла. А Марфушу он больше всех любил.
Домна Терентьевна между тем и с уголька Марфушу спрыснула, и маслицем из лампадки лоб ей помазала.
Полная светлица набралась баб и девок. Марфушу все любили. И каждая свой совет давала, что с ней делать.
Стряпуха Лукерья вызвалась сбегать за ведущей бабкою, что неподалеку жила.
Домна Терентьевна схватилась за то и упрашивала Лукерью тотчас бежать. Лукерья побежала отпрашиваться у Татьяны Семеновны, a та первым делом спросила, где Степка, допросили ль его, где он Марфу нашел и чего ей сказывал.
Про это никому и в голову не пришло. Стали искать Степку и нашли наконец в чулане. Он крепко спал, уткнувшись в изголовье. С трудом его разбудили и привели к Татьяне Семеновне. Она строго спросила его, откуда он взялся, где нашел Марфу и о чем с ней говорил. Со сна он не мог придумать, как ему увильнуть от тетушкиных допросов, и сказал ей коротко, как все было.
– Вот оно что! – злорадно вскричала Татьяна Семеновна. Говорила я, что молельщица-то наша с холопом слюбилась. То-то, смиренница! Доведу я ужо Козьме Минычу. Сказывала я, набрал нищих полон дом, а они на его голову еще сором наведут.
– Тетушка! – вскричал Степка. – Не сказывай дяденьке. Может, то так, с чего-нибудь занедужила Марфуша.
Пока Домна Терентьевна возилась с Марфушей, по всему дому пошли разговоры о том, что сказала Татьяна Семеновна.
К ужину пришел Козьма Миныч, и Татьяна Семеновна сейчас же сообщила ему с торжеством, как осрамила себя и всех их Марфуша.
Козьма Миныч сердито сказал жене, чтоб не приставала к Марфе, – все одно помер теперь Михайла, и делу конец. Поплачет да и утешится, как за иного кого отдадут. Оно и лучше, по крайности не будут оба приставать, чтоб сосватали их.
– С холопом! – гневно вскричала Татьяна Семеновна.
– Ну, он пять лет ополченцем был. Не простой холоп, – сказал Козьма Миныч. Да что о том толковать, коли все одно помер. Не замай ты ее, Татьяна. И с чего невзлюбила ты Марфу? Смирная такая девка.
Татьяна Семеновна не решилась сказать мужу, что невзлюбила она ее именно за то, что Козьма Миныч так ее отличал, а у ней самой дочки не было. Были две, да в младенчестве померли. В те поры не сильно она и убивалась, благо сын растет. А Козьма Миныч и сына-то не больно жаловал. А уж, кажется, такого сына поискать – хозяйственный, до дома заботливый, к родителям покорный. А он, вишь, по важным делам Степку-озорника посылал, к князю его назначил. Что бы Нефёда. Он бы, может, до больших достатков при князе дослужился.
К ужину Марфуша не сошла, а Козьма Миныч даже не спросил ни о чем. Зато Степку-озорника все время расспрашивал, как они ездили. Про Кухтина особливо. Спрашивал, как же мог он в Кинешму гонца послать. И кому бы он доверился? А сыну старшему, – надумал Степка: наутро, как трапезовали они, не было его. А с вечера был. В ту пору невдомек им было, как Козьма Миныч Михайле наказывал…
– Слыхал я, сказывал ты, – оборвал его Козьма Миныч. Видно, не хотелось ему, чтоб еще раз объяснял про то Степка.
И стал опять расспрашивать, что казаки меж собой говорили и что умышляли на ополченье.
Степка рассказал. Козьма Миныч даже похвалил его, – к пущей досаде Татьяны Семеновны. Дней через десять, когда пришел Козьма Миныч к обеду, Марфуша поджидала его в столовой горнице. Она сразу поклонилась ему в ноги и, не вставая с колен, стала просить его, чтобы отпустил ее дядюшка в монастырь – постричься.
Татьяна Семеновна так и ахнула, а Козьма Миныч сначала только головой замотал и стал спрашивать, с чего это она надумала.
Марфуша сказала, что невмоготу ей в миру жить. Уйдет она в монастырь и будет там бога молить, чтоб дядюшке господь помог еретиков из Московского царства прогнать и веру хрестьянскую по всей нашей земле утвердить.
– Молода еще ты, Марфа, – сказал он непривычно ласково и даже руку ей на голову положил. – Погодила бы. Может, как с Москвы вернемся, жениха тебе хорошего высватаем…
Но тут Марфуша так и залилась
