еще не выработал идею и не придумал лозунги.
— А с крестьянами, что делать будете? Как вопрос с землей решать?
М-да, а вот это был на самом деле самый главный и самый сложный вопрос. Крестьянство сейчас в загоне, общины, идея в которых была довольно-таки не плохая, давно уперлись в свой потолок и только мешали. Крестьяне хотят землю в собственность и тот кто ее им даст, получит огромную поддержку. Но вот как это сделать, как дать людям землю, не ущемив при этом права других? Вот был вопрос. И посему выходило, что Столыпин со своей земельной реформой, с переселением крестьян на свободные территории, будет в какой-то мере прав. Напряжение с общин надо снимать, да и с самими общинами надо что-то делать. А вот что делать, пока непонятно. Кстати, по поводу Столыпина. Помнится он, затеяв переселение миллионов вместе со всем их скарбом и скотом, столкнулся с острой нехваткой подходящих под эти цели вагонов. И пришлось тогда государству в срочном порядке закупать тысячи и тысячи вагонов. И вот, вспомнив сейчас об этом, я увидел новую возможность для заработка. И теперь главное каким-то образом донести эту мысль до Козинцева, чтобы он там, в Питере предпринял кое-какие меры.
Глава 13
Вопрос с партией, конечно, находился пока лишь в стадии осмысления. Вроде бы надо ее создавать и просто необходимо уже сейчас искать пробивных людей, но под какую идею их искать, чем их привлекать? У меня ответов на эти вопросы пока не имелись и, даже более того, я пока не мог точно сказать чего хочу от власти, какой я хочу видеть страну. Какой политический уклад и что вообще в будущем нам делать с Николаем? Ведь не зря же его в семнадцатом году скинули с престола, были на это причины и весьма немалые. Но что я теперь знал точно, так это то, что я не желал видеть во власти большевиков. Ни при каких обстоятельствах. Пускай сидят себе в думах, пускай треплются и мирным способом добиваются улучшений, но власть, реальную власть я им давать не хочу. Они же, дорвавшись до нее, спровоцируют гражданскую войну, а мне этого не надо. Уж лучше пускай царь остается на престоле, с разумным кабинетом министром и с думой-говорильней. Но с такой думой, у которой будут хоть какие-то полномочия, а у царя будут ограничения на его монополию, а в стране конституция, дающая всем гражданам Империи равные права. Да, даже сейчас после стольких лет пребывания в этой эпохи я желал видеть равенство — долой дворянство с их привилегиями. Пускай бароны, графья и иже с ними остаются, но пускай по правам они будут стоять на одной ступеньке с теми же самыми крестьянами и рабочими. Никаких благородий и превосходительств, только гражданин и товарищ, господин или мистер…! А царя надо смещать в любом случае, он станет для всех лишь раздражителем. А вместо него посадить другого, например, его сына Алексея при регентстве неглупой бабки Марии Федоровны. Вот она-то женщина разумная и волевая, не то, что сынок ее Николай. Она, если понадобится, сможет пойти на решительные действия.
Так я размышлял, в скуке сидя в осаде и ожидая нашего освобождения. И чем больше я об этом думал, тем больше приходил ко мнению, что сам этими постулатами закладываю основу для новой революции. Свергнуть царя, ограничить его в полномочиях, ввести конституцию и уравнять всех в правах? Уравнять великосветского князя и крестьянина-лапотника? Да это такая бомба, что взорвись она, то страна пролетит через такую мясорубку, что я не сильно стану отличаться от тех же самых большевиков. И придя к такому мнению, я понял, что партия не должна делаться с наскока. Все ее устремления и принципы, все ее догматы должны быть тщательно обдуманы и взвешены, с той лишь целью, чтобы получить желаемое как можно меньшей кровью. А то, что кровь все-таки придется пролить, что к власти в какой-то мере придется применять силу, я уже понял. Понял и принял к сведению.
В конце января в город неведомым образом попало несколько экземпляров британских и американских газет, из которых народ узнал, что царь в Петербурге жестоко подавил народное шествие. Расстрелял митингующих, разогнал шашками и нагайками и провел массовые аресты. Кровавое Воскресенье все-таки случилось!
Общий стиль статей подводил читателя к мысли, что царь наш, Император напрасно применил силу, и ему следовало бы прислушаться к пришедшим к нему людям, дать им волю высказаться. Газета осуждала поступок Николая, в красках расписывая количество жертв и печатая скорбные, кровавые фотографии. Британцы и американцы поддержали простой народ.
Новость эта потрясла Артур. Во всех переулках, на каждом укреплении, в каждой кафешантанке только и разговоров было, что об этом происшествии. Столичная трагедия, не смотря на расстояние нас отделяющее, напрямую влияло на нашу судьбу. Люди правильно сделали вывод, решив, что Николай хватил лишку. В самых низах пошел ропот, гул недовольства, и начальство, заметив брожение, усилило тиски. Офицеры, получив приказ, залютовали, стали на корню пресекать любые разговоры. Наказывали, запрещали, ссылали на губу. Все это, конечно, помогло удержать дисциплину в войсках, но не смогло добавить любви. Солдаты, прошедшие через такие испытания, уже мало чего боялись и иногда в открытую говорили своим непосредственным командирам то, что думают про эту ситуацию в столице. И низшие офицеры, находясь меж двух огней — сверху собственное начальство, требующее дисциплины и устранение инакомыслия, а снизу собственные подчиненные, с которыми они прошли горнило войны и с большим трудом заслужили у них уважение, изворачивались всеми возможными способами, пытаясь еще больше не разозлить солдат. Увещевали их, разговорами убеждали, что хоть царь и не прав, но для нас сейчас важнее выстоять в войне и не сдать крепость. Потому что если сдадим, то это лишь еще больше подогреет возмущение народа и царь будет вынужден еще больше применить силу. Долго шли эти разговоры, долго начальство затягивало гайки, но в конце концов ситуация более или менее устоялась и успокоилась. Солдаты поворчав, закусив удила, взялись за прежнее дело, и Артур вновь нашел в себе силы удержаться. И еще раз я вздохнул с облегчением, а то был такой критический момент, когда напряжение нарастало и казалось оно вот-вот должно было выплеснуться. Но то ли божие провидение спасло, то ли долготерпение солдат, но оборона крепости, на краткий миг ослабнув, снова укрепилась. И лишь некие личности, видимо особо подверженные идеей революции, до сих
