– Д-да возрадуется ваше величество, я Совдий, прислуживаю в Соборе. Святейший патриарх Окситий, прочитав вчера особую литургию по поводу праздника, направил меня к вам, услышав, что святой отец Диген был схвачен, образно говоря, с оружием в руках, и просил напомнить вашему величеству, что духовные лица при любых обстоятельствах не могут подвергаться телесным пыткам.
– Ах, просил? Ах, не могут? – Крисп едва не испепелил взглядом посланника Оксития, которого в тот момент явно одолевало желание провалиться сквозь пол, но тогда он оказался бы лишь на другом этаже тюрьмы. – А святейший патриарх не забыл, что я лишил головы одного из его предшественников за такую же измену, какую совершил этот Диген?
– Если вы ссылаетесь на судьбу бывшего святейшего Гнатия, – да смилостивится Фос над его душою, – то мне велено также напомнить, что хотя вы полностью вольны назначать любые наказания, пытки таковыми не являются.
– О, вот как? – Взгляд Криспа стал еще более яростным. Совдий сжался, но все же сумел кивнуть. Крисп перевел взгляд на свои красные сапоги; если бы он смог посмотреть себе в лицо, то сделал бы и это. В голове у него заработала та часть его сознания, что взвешивала варианты выбора с привычностью лавочника, отвешивающего капусту. Может ли он сейчас позволить себе конфликт с церковной иерархией, одновременно сражаясь с еретиками-фанасиотами? Он неохотно признал, что не может. И тогда Крисп, рыча, словно пес, что натянул до отказа цепь, но не может вонзить зубы в человека, которого хочет укусить, процедил:
– Хорошо, пыток не будет. Можешь передать это патриарху. А также поблагодари его за то, что он столь великодушно позволил мне использовать палачей так, как я считаю нужным.
Совдий дернул головой вместо кивка, развернулся и выбежал в коридор. Диген за все это время не пропустил и нотки в гимне.
Крисп попытался утешить себя сомнением – вряд ли ренегат заговорил бы даже под пыткой, – но ему страстно хотелось это проверить.
Автократор повернулся к Заиду, который слышал его разговор со священником.
Заид не был дураком и сам догадался, что возложенная на него ответственность потяжелела. И если он не сумеет вырвать у Дигена его секреты, они останутся секретами навсегда. Волшебник облизнул губы. Да, уверенности в нем явно поубавилось.
Диген допел гимн.
– Меня не волнует, если ты пойдешь против патриарха, – заявил он. – Его доктрины в любом случае ложны, а твоих пыток я не боюсь.
У Криспа возникло сильное искушение разложить Дигена на дыбе и терзать его плоть раскаленными докрасна щипцами, и не из надежды узнать, где находится Фостий, – если Диген вообще это знал, – а чтобы убедиться, будет ли он столь же громко презирать пытки, испробовав их. Криспу хватило самообладания распознать искушение и отказаться от него, но желание от этого не ослабело.
Диген же не только не утратил дерзости, но, кажется, и в самом деле стремился стать мучеником:
– Твой отказ освободить меня от грязной оболочки плоти есть лишь еще одно доказательство твоего прогнившего материализма, твоего отрицания духовного ради чувственного, души ради пениса, твоего…
– Когда ты отправишься в лед, то сможешь сколько угодно надоедать Скотосу своей идиотской болтовней, – заявил Крисп.
Диген яростно прошипел проклятие, а затем, к облегчению Криспа, заткнулся.
– Я потратил на тебя слишком много времени, – добавил император и обратился к Заиду:
– Испробуй все, что, по твоему мнению, может сработать. Призови на помощь любое число своих коллег. Так или иначе, но я добьюсь от него ответов прежде, чем темный бог заберет его к себе навсегда.
– Слушаюсь, ваше величество, – негромко и встревоженно ответил Заид. Если благому богу станет угодно, моим товарищам из Чародейской коллегии повезет больше, и они сумеют пробиться сквозь защитные чары его фанатизма.
Сопровождаемый телохранителями, Крисп вышел из камеры и пошел по коридору подземной тюрьмы. Когда они поднимались по лестнице, один из халогаев спросил:
– Прости, твое величество, но я хочу спросить, правильно ли я понял слова синерясника? Неужели он упрекнул тебя в том, что ты не стал сдирать с него шкуру?
– Именно так, Фровин, – подтвердил Крисп.
В голубых глазах северянина отразилось сомнение:
– Что-то я не пойму, твое величество. Я не страшусь боли и мучений; такое недостойно мужчины. Но я и не бегу им навстречу, раскрыв объятия, как женщине.
– Я тоже, – сказал Крисп. – Впрочем, набожность в Видессе часто отмечена жертвенностью. Я же охотнее стану жить для благого бога, чем умру для него.
– Сказано разумным человеком! – воскликнул Фровин. Остальные халогаи что-то пробормотали, соглашаясь.
Когда Крисп вышел на улицу, уже забрезжил серый свет зимнего рассвета.
Попахивало дымом, но воздух в столице, где были десятки тысяч печей, каминов и жаровен, всегда отдавал дымком. Однако Крисп не увидел на посветлевшем небе большой черной завесы пожаров, и если фанасиоты собирались сжечь город, то их затея провалилась.
Когда император вернулся на площадь Паламы, Эврип все еще спал, а Катаколона он с удивлением застал за оживленным разговором с командиром пожарных Фокиодом.
– Если вы уверены, что все пожары в округе потушены, – говорил младший сын Криспа, – то почему бы вам не отдохнуть? Ни вам, ни городу не станет лучше, если вы настолько устанете, что не сможете откликнуться на следующий вызов.
– Верно, это добрый совет, ваше младшее величество, – согласился Фокиод и отдал честь. – Тогда мы подремлем прямо здесь, если не возражаете – и если отыщете нам несколько одеял.
– Барсим! – позвал Катаколон. Крисп одобрительно кивнул Катаколон мог и не знать, где можно отыскать одеяла, зато знал человека, которому это известно. Сын заметил его:
– Здравствуй, отец. Я тут командую понемногу, как умею; Барсим сказал мне, что ты занят тем безумцем священником.
– Верно. Спасибо за помощь. Положение в городе в нашу пользу?
– Похоже, что так, – ответил Катаколон с непривычной для Криспа осторожностью в голосе.
– Вот и хорошо, – отозвался Крисп. – Теперь главное – сохранить его таким.
Незадолго до полудня в районах южнее Срединной улицы вновь вспыхнули беспорядки. К облегчению Криспа, посланные туда ночью войска остались ему верны. И, что еще приятнее, ветра почти не было, а это повышало шансы людей Фокиода справиться с пожарами, начатыми еретиками и бунтовщиками – их теперь следовало различать, потому что одни из них оправдывали свои действия, называя их набожностью, а другие попросту вышли на улицы грабить.
Когда посыльные доложили, что и эта вспышка насилия подавлена, Крисп, убежденный в том, что худшее уже позади, поднял по чаше вина с Эврипом и Катаколоном. Но тут прибыл новый посыльный, тюремщик из здания чиновной службы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
