на землю.
Я вздыхаю, глядя на него совершенно без сознания. — Мне так жаль его. Если мы закончим, я должна отвезти своего парня в больницу, если он хочет прожить достаточно долго, чтобы держать этого ребенка на руках.
Риета пристально смотрит на меня, на ее губах играет веселая улыбка. — Парня?
Я качаю головой из-за своей оплошности. — Не говори Лазу, что я это сказала.
Акушер заканчивает с палочкой и поднимает телефон. — Я распоряжусь, чтобы его доставили по медицинским показаниям в ближайшую больницу общего профиля. Я не думаю, что вы двое сможете справиться с ним в одиночку.
— Большое спасибо.
Через несколько минут Лаза уже на каталке вывозят из палаты два фельдшера, а мы с Риетой прощаемся с акушером.
— Не позволяй ему больше драться в клетке. Он явно не очень хорош в этом.
Я обещаю ей, что он не будет. — Увидимся в следующий раз.
В больнице Лаза отправляют на рентген, делают переливание крови и капельницу для регидратации. У него два сломанных ребра и микротрещина на правом запястье. Медсестры мало что могут сделать с его синяками и синяками под глазами, но они заклеивают его расколотую губу изолентой и укладывают его в постель.
Лаз все это время оставался без сознания, и мне больно видеть этого сильного, гордого человека в муках истощения, боли и потери крови. Мы с Риетой сидим у его кровати и смотрим, как он спит.
— Как ты думаешь, Миа, этот мужчина тебе подходит? — шепчет Риета с улыбкой на губах. — Этот избитый, черно-синий, абсолютный негодяй — любовь всей твоей жизни, навеки, аминь?
Я протягиваю руку и убираю темные волосы Лаза с глаз, чтобы они были ближе к тому, как он носит их, когда не спит. Я играю с несколькими прядями, глядя в его красивое лицо. Внутри меня возникает сильная боль, когда я задаюсь вопросом, сколько еще времени пройдет, прежде чем он проснется.
Я скучала по нему.
Я так скучала по нему.
— К сожалению, я люблю этого большого манекена всем сердцем.
— Я так и думала, — отвечает Риета, ухмыляясь. — Хочешь газировку или что-то в этом роде?
— Как насчет водки и чего-нибудь еще?
— Нет тебе водки, мама.
Вот дерьмо. Конечно, нет.
— Тогда сок, — говорю я ей, все еще глядя на Лаз.
Дверь закрывается за Риетой, и я остаюсь наедине с Лазом, сидящим на краю его матраса. Я наклоняюсь и прижимаюсь к его губам нежным поцелуем.
— Просыпайся скорее, мой возмутитель спокойствия. Ты и я? У нас будет ребенок.
18
Лаз
Я слишком долго просыпался на холодном бетонном полу, поэтому, придя в сознание в теплой, мягкой постели, я задаюсь вопросом, что, черт возьми, происходит. На моем левом плече и бицепсе лежит теплая тяжесть, и когда я открываю глаза, я понимаю, почему.
Мия сидит в кресле рядом с моей кроватью и заснула, прижавшись ко мне, прижавшись щекой к моему плечу. Сладкая боль наполняет мою грудь, когда я смотрю на ее красивое лицо.
Она осталась.
Моя девочка должна была быть здесь, когда я проснусь, и я так счастлив, что она здесь, потому что я был так одинок, заперт в этой клетке. Мне казалось, что мир забыл обо мне. Как будто я уже умер.
Больничная палата темна и пуста, если не считать нас двоих. Должно быть, полночь.
Осторожно двигаясь, потому что у меня болят ребра с правой стороны, я встряхиваю ее, чтобы разбудить, и откидываюсь на кровать, освобождая для нее место.
— Бэмби. Иди сюда. Ты не будешь спать в этом кресле.
Мия поднимает голову, морщины моего больничного халата отпечатались на ее щеке. — Хм? Нет, я не могу. Тебе больно.
— Ты беременна. Вставай сейчас же, или я встану с постели и заставлю тебя.
Это убеждает ее делать то, что ей говорят. Мия сонно забирается на узкую кровать и под одеяло вместе со мной. Я оборачиваю их вокруг нее и прижимаю к своей груди, сжимая зубы и глотая стон боли, когда сжимаю ее слишком сильно.
Моя девочка сонно бормочет, а потом снова засыпает. Я провожу пальцами по ее волосам, ее тепло и мягкость проникают в мои твердые ноющие кости. Я не знаю, чем я заслужил ее и нашего ребенка. Наверное, ничего. Мне просто нужно убедиться, что я заслуживаю их с этого момента.
Я просыпаюсь через несколько часов от солнечного света, пробивающегося сквозь закрытые жалюзи, и Мии, которая все еще спит у меня на руках. Она медленно просыпается, потирая лицо и вытягивая пальцы ног. Когда она, наконец, смотрит на меня, я улыбаюсь ей.
Она не отвечает на мою улыбку. — Я вижу, ты чувствуешь себя лучше.
— Намного лучше. Поцелуй своего мужчину.
Когда я наклоняюсь, чтобы прижаться к ней губами, она отворачивается. — Я все еще злюсь на тебя.
Но она прижимается к моей груди, ее пальцы сжимают мой больничный халат, а ступня трется о мою икру.
— Поцелуй меня, Бэмби, и скажи, что будешь моей. Навсегда.
— После того, что ты сделал, ты заслужил пощечину, а не поцелуй.
Я беру ее руку в свою и прижимаю к сердцу. — Я бы не стал этого делать, если бы не имел в виду навсегда.
Никогда не думал, что скажу такие слова девушке. Я не верил, что у меня такое телосложение, или что я проживу достаточно долго, чтобы кто-то влюбился в меня. Выражение лица Мии смягчается, когда она смотрит на меня. Я должен видеть зрелище с моим разбитым и избитым лицом, но она смотрит на меня так, как будто я — то, чего она жаждала больше всего на свете.
— Ты будешь моей навсегда? — Я спрашиваю.
— Ты не оставил мне особого выбора. Это был грязный трюк с противозачаточными средствами.
Улыбка расплывается по моему лицу. — Это было, не так ли? Работал как шарм.
— Перестань так улыбаться.
— Почему?
Ее рот дергается, и она изо всех сил пытается сохранить невозмутимое выражение лица. — Потому что очень трудно злиться на тебя, когда ты так улыбаешься мне.
— Бэмби?
— Что?
— Ты выйдешь за меня?
Ее рот открывается и закрывается в возмущении. — Ты не можешь. Я не. Это. Ты невероятен, Ладзаро Розетти.
— Надеюсь, ты всегда произносишь мое имя именно так, когда злишься на меня.
— Ты собираешься сделать меня сумасшедшим привычкой?
Я невинно ухмыляюсь. — Вероятно. Просто я так устроен.
Она качает головой. — У меня будет твой ребенок. Будет больше , чем ты будешь бегать вокруг, поднимая ад. — Она
