— спросил на английском один из американцев.
Тот самый, которого вытащили вторым. Он выглядел бодрее и злее своего товарища. Слова-то я его понял, а вот как ему ответить на английском, которого я особо не знал, пока было сложно.
— Ну, не в Канзасе точно, — ответил я на языке американца, но с очень большим акцентом.
— Я вас призываю выполнять нормы международного права. Согласно им… — начал говорить американец, но я его перебил.
— Ой, заткнись! Ты про международное право бы лучше думал, когда Ливию бомбил, — на русском ответил я, выглядывая в иллюминатор сдвижной двери.
Три японских внедорожника белого цвета с матовыми стёклами остановились на дальней стороне стоянки.
В нашем направлении шли люди, которые явно были не из международных организаций. Никаких погон, никаких знаков, суровые и смуглые лица арабской национальности. Меня обошёл Карим и потянулся к двери.
— Стой. Пока не надо, — остановил я Сабитовича.
Карим присел на лавку и тоже посмотрел на приближающихся ребят. В грузовой кабине на палящем солнце становилось всё жарче. Открытая дверь не спасёт, но это позволит нам поговорить спокойно.
— Не военные? — спросил Карим.
— Нет. Мухабарат Эль-Джамахирия, если быть точным.
Сагитович покачал головой, взглянув на двух американцев.
— У нас те, кого они захотят забрать. И мы ничего не сделаем, Саныч, — выдохнул Сагитович.
— Разве? — посмотрел я на Карима, но тот только пожал плечами.
Ливийцы двигались медленно, ровно, глаза прятали за чёрными очками. Наверное, все работники спецслужб всего мира ведут себя одинаково — оценивающе, холодно и безэмоционально.
Впереди группы шагал Мустафа Махмуди, держа руки за спиной. Несколько человек разошлись в разные стороны. Как будто в попытке окружить вертолёт.
— Если отдадим пилотов, мы их больше не увидим. А у американцев наш лётчик, — ответил я, убирая защёлку на двери.
Щелчок раздался эхом в грузовой кабине. Два связанных пилота начали дёргаться, пытаясь освободить руки и ноги. Как будто побег им сейчас поможет.
— Пистолет при тебе? — спросил я.
Карим показал мне американский Кольт, а за спиной послышались шаги Кеши.
— Саныч, я за тебя хоть куда, но мы с двумя пистолетами оборону долго не удержим, — произнёс Кеша.
Я опустил ручку сдвижной двери и сдёрнул её с места. Ещё раз повернулся и посмотрел на свой экипаж. Вид у них и правда был очень боевой.
— Чтобы сейчас не происходило, из вертолёта не выходить. Дверь закрыть, и рядом с иллюминаторами не светиться, — ответил я.
— Командир, как скажешь. Только… ты уверен, что мы не зря сейчас вступаем в международный скандал? Наш лётчик живой? — спросил Карим.
— Сагитович, я и за мёртвого готов авианосец потопить. А уж поскандалить — это «за здрасти», — ответил я и отодвинул полностью дверь.
Жар сразу ударил в лицо. Палящее солнце заставляло воздух буквально дрожать над бетоном. Запах керосина и нагретого железа был повсюду. Я ступил на бетонную поверхность стоянки и сразу же закрыл дверь.
Тут же услышал, как мои ребята закрыли защёлку. Защита, конечно, не самая надёжная, но какая есть. Не думаю, что ливийские «чекисты» будут брать Ми-8 штурмом.
Я повернул голову в направлении самолётной стоянки. Вдалеке был виден силуэт МиГ-29. Его сейчас закатывали в один из ангаров. Можно было кричать и звать на помощь наших техников, но лишней опасности для своих людей я не хотел.
А вот дождаться появления кого-то из командования — более реальный выход из ситуации. На столь открытый конфликт ливийцы не пойдут.
Ливиец Махмуди был в сотне метров от меня. Шёл и широко улыбался, будто готовится встретить старого друга. Я же продолжал слушать дуновение ветра и как остывают двигатели вертолёта. Треск металла отдавался в ушах сильнее, чем любая речь.
Мустафа был уже совсем рядом, когда я посмотрел по сторонам. В данный момент вокруг меня оказалось несколько человек. Все они будто бы держали меня в окружении.
— Александр, я рад вас видеть, — громко поприветствовал меня Махмуди, поправляя солнцезащитные очки.
Он по-прежнему двигался ко мне королевской походкой, размахивая руками словно плетьми.
— Не могу ответить вам тем же, господин Махмуди.
— Ну, не стоит! Вы же наши друзья. Советский Союз сделал многое для Ливии. И ещё сколько сделает…
— Теперь сомневаюсь, — тихо ответил я.
Обступившие вертолёт и меня ливийцы начали сужать кольцо, сделав несколько шагов ко мне. Махмуди очки не снимал, но уже не улыбался. Уголки его рта слегка дёрнулись.
— Майор, то что сегодня произошло, без расследования не останется. Все официальные выводы будут сделаны. Ещё нужно понять, каким образом советские самолёты оказались в зоне действия нашего ПВО. И сбили ли мы его, — развёл руками Мустафа.
— Само собой. Следствие покажет, — кивнул я.
Махмуди улыбнулся и махнул рукой своим коллегам. Трое человек, одетые «с иголочки» двинулись к сдвижной двери.
Я тут же сделал два шага назад и встал вплотную к вертолёту. Кончиками пальцев задел нагревшуюся обшивку фюзеляжа и тут же почувствовал сильное жжение на подушечках.
Ливийцы остановились, не решаясь сделать ещё хоть шаг в моём направлении. Мустафа поджал губу и снял очки.
— Александр, в чём дело? Мы хотим забрать американских преступников, которых вы…
— Выловили из моря. Всё верно, господин Махмуди. Поэтому их допросят представители наших компетентных органов. Эти люди нарушили законы Советского Союза. Судить их будут у нас.
От былых улыбок и спокойствия на лице Махмуди ничего не осталось. Не знаю, насколько важны для Ливии два этих американца, но для вызволения советского лётчика они важны больше.
— Вы идёте против Ливии, господин Александр. У меня приказ доставить этих двоих янки на допрос. И я это сделаю, — сквозь зубы ответил мне Мустафа.
— Как только прибудет представитель советских компетентных органов, с ним данную проблему и обсудите.
Махмуди начал хохотать, посматривая на своих подчинённых.
— И что ты сделаешь, майор? Улетишь? Не успеешь, мы тебя раньше собьём и никто ничего не узнает. Простая авария или катастрофа.
Риск есть. Но я и не собирался пользоваться Ми-8 для побега. Я вообще о побеге не думал. Просто тянул время.
— Но и американцев вы не получите. Я даже не знаю, что больше разозлит Лидера Революции гибель от руки ливийцев ценных пленников или советского экипажа.
Мустафа убрал очки в нагрудный карман и подошёл вплотную. Чтобы разговор никто не услышал.
—
