искал слова и вдруг понял, что не знает, как охарактеризовать отца. Он был добрый, наверное, задаривал его, в Хасавюрт вот с ним поехал, в Мавзолей Ленина – Сталина сводил, но дома… Да он и бывал-то дома, чтобы поспать, а так всё на работе да на работе.
– Отец… – сказал Горка, – он большой и добрый, он меня не ругает никогда, а только подбадривает, – музыку, например, подбирать на слух, петь… книжки покупает.
Горка вспомнил, как однажды зимой они шли с отцом откуда-то и остановились у торговых рядов возле белых казарм (там одно название осталось на самом деле, со времен гражданской войны, как и у красных казарм, в трех кварталах от белых), разглядывая выложенную на прилавках всякую всячину, и Горка увидел роскошную, с тисненной серебром обложкой, книгу с портретом пирата – «Одиссея капитана Блада». Отец заметил, как у сына загорелись глаза, и спросил: «хочешь купить? Девять с полтиной стоит, как шоколадка, может, ее лучше?» Горка выбрал книгу, и отец, хмыкнув, купил.
– Он часто так, – спросила Эля, – ставит тебя перед выбором?
Горка пожал плечами:
– Я не думал как-то об этом, нет, наверное, он всегда мне деньги на книжки давал.
– Какие? – снова спросила Эля. – Что ты читаешь?
Горка взялся перечислять («да ты завзятый книгочей», – заметила Эля) и со смехом вспомнил, как однажды купил книжку «Пароль ДП-3», думая, что она про разведчиков или шпионов, а оказалась, что про монтажников, которым надо было кровь из носу построить к какой-то памятной дате доменную печь.
Эля тоже посмеялась:
– Построили? ты дочитал?
– Да, – сказал Горка, – а как же!
А потом он вспомнил, как во втором классе купил учебник французского языка и выписал в два столбика буквы латинского и русского алфавитов, чтобы прочитать, что там написано.
– Прямо взял и выписал по порядку? – изумилась Эля. – Наши тридцать три буквы против их двадцати шести?!
– Ну да, – засмеялся Горка, – дурачок же был!
– И что вышло? – продолжала допытываться Эля.
– Название прочитал, – серьезно ответил Горка, – получилось «Мануал гд есанвазд».
Эля просто покатилась со смеху:
– Есанвазд? Манюэль дю франсе!
– Ну, наверное, – сказал Горка, разглядывая валяющуюся со смеху вожатую, – я же немецкий учу. Майн брудер ист.
Что-то она разребячилась, он даже немного рассердился.
Они еще пару раз выбирались на полянку сквозь лаз, а потом Горка решил, что как-то это неэстетично, в тихий час стащил с пожарного щита багор и раздергал рабицу, так что, когда они в очередной раз пошли поболтать перед сном, он отдернул сетку, как полог, и театральным жестом пригласил Элю:
– Силь ву пле, мадемуазель!
Эля шагнула в проем, обернулась и сказала ласково:
– Егорка, ты голубь!
– В смысле? – опешил Горка.
– Пижон то есть, – улыбнулась Эля, коснувшись его плеча, – это голубь по-французски.
Горка собрался было опять рассердиться, но тут его осенило:
– Так вот почему этих… расфранченных пижонами зовут!
– Да, – улыбнулась Эля, – они и вышагивают, как голуби, если обратил внимание, и охорашиваются, перышки свои чистят. Вообще, в русском очень много французских слов, мы уже и не замечаем… или не знаем, что откуда. Батон, например, что это, как по-твоему?
– Вообще-то, это белый хлеб, – ответил Горка. – а ты что хочешь сказать – это тоже французское?
– Ну да, – кивнула Эля, – батон – это «палка» по-французски. А бюро – это стол, как и табль, табло то есть, а баллон – это мяч.
Горка покосился на нее (они сидели, привалившись к березе), помешкал и решился:
– А как сказать по-французски «я тебя люблю»?
Эля глянула на него мельком, ответила:
– Же вуз эм.
– А я по-другому слышал, – возразил Горка, потихоньку наливаясь краской, – же темм.
Эля легла на живот, сорвала травинку, понюхала, куснула, спросила, глядя на Горку снизу вверх:
– И где же ты такое слышал, голубь ты мой?
Горка смутился:
– В песне, Ив Монтан пел, и мне перевели.
– Ну, в общем, правильно перевели, только есть нюанс, тонкость.
– Мм?
– Же темм – это… как тебе объяснить… более прямое… плотское, можно сказать. А вежливое, галантное – это же вуз эм. Имей в виду, а то попадешь в неловкое положение.
Сердце у Горки колотилось, уши горели так, что хоть снегом оттирай, – что значит «попадешь», он уже попал! Надо было как-то выбираться, и он нашелся, спросил, переведя дух:
– А как будет «улица Старой голубятни», где д’Артаньян жил?
Эля с готовностью, словно ей тоже надо было выбираться, ответила:
– Да, там тоже без пижона не обошлось – рю дю вью пижонне. – И добавила, встав и отряхивая юбку: – пойдем уже, мушкетер, пора и нам отбиться, а то подъем проспим.
…Приехала мама, двух недель лагерной смены не прошло. Приехали многие, на самом деле, – на родительский день: целая гурьба разных теток и дядек с кошелками, бидонами, снедью, растащили своих отпрысков по лужайкам и скамейкам; Горка видел их, как смутный пестрый фон, а в центре, в резкости, была она, мама. Одна. Она была очень нарядная – в новом легком платье в крупные бордово-синие цветы, вроде лилий, и в широкополой соломенной шляпе с бантом в тон платью. И без кошелки, к Горкиной радости, только с ридикюлем и маленьким бумажным пакетом, в котором оказался любимый Горкин шоколад «Мокко» и пара пачек бисквитного печенья.
Они уселись за дощатым столом возле эстрады, мать осмотрелась и, заметив, что сын разглядывает печенье, сказала небрежно:
– Ты уж извини – я спрашивала, – кормят вас тут хорошо, а пузаном тебе быть ни к чему. – Улыбнулась.
– Да нет, – поспешно откликнулся Горка, – все отлично, мам!
– Ну да, – подтвердила мать. и вдруг: – как я тебе нравлюсь, вот такая… соломенная?
Он посмотрел на нее недоуменно, и она легко рассмеялась:
– Не бери в голову, это я так. Так называют некоторых, соломенными.
– Ну, ты уж точно не чучело, – по-своему перевел ее слова Горка, – ты… статная!
– Спасибо, сын, – снова улыбнулась мать, – ты становишься галантным юношей. – И тут же, глянув в сторону: – А кто это там на тебя посматривает то и дело? Взрослая такая девушка.
Горка повернул голову вслед за матерью:
– А, это Эля Вострецова, пионервожатая нашего отряда. А я, – добавил не без хвастовства – председатель его совета. Так что мы тут с ней… вместе заправляем.
Мать задумчиво посмотрела на Элю (та, заметив, приветливо помахала им рукой), потом на сына, спросила осторожно:
– Заправляете? И она к тебе неровно дышит, а ты к ней?
Горка залился краской: мать за десять минут увидела то, в чем он сам себе не хотел признаваться. Но главное: он-то да, а выходит, что
