впереди. Завтрашний день одного мира – сегодняшний день другого. Вчера – это завтра для сегодня, а завтра – то же самое прошлое для вчера...
Все подобные рассуждения допустимы с той самой небольшой поправкой, что прошлого нет. Нет, если не считать памяти, которая кружит на ночных крыльях в сумерках сознания. Нет прошлого, в которое можно проникнуть. Оно ушло. Никаких надписей на стене времени. Никакой киноленты, которую можно прокрутить назад, и увидеть былое.
Скребун встал, встряхнулся, снова сел и почесался задней лапой. Кикс сидел как вкопанный, постукивая металлическими пальцами по столу:
– Это так, все верно, – тут мы бессильны. Всё сходится в этой точке. Мы не можем отправиться в прошлое. Совершенно точно – не можем.
– Тут ты прав, – подтвердил Скребун.
– Зато мы знаем, где находятся жутеры, – продолжал Кикс.
– Да, мы знаем, где находятся жутеры, – сказал Сребун, – Но может быть, сумеем к ним проникнуть. Теперь мы знаем путь. А это очень много значит.
Один путь открыт, но хода туда нет – другой ведь закрыт. Нет, не закрыт, конечно, ведь его и не было. Что закрыться-то могло? Потому что прошлого нет. Его никогда и не было, ему негде быть. Но на месте прошлого вдруг оказался другой мир.
Рассуждения... Только рассуждения. А где же истина?
Словно два енота, которые идут след в след. Один вышел, другой вошёл. Похоже на длинный, бесконечный ряд шариков, которые катятся по жёлобу, почти соприкасаясь – но не совсем. Словно звенья бесконечной цепи на вращающейся шестеренке с миллиардами зубьев.
– Мы опаздываем, – сказал Кикс, глянув на часы, – Нам надо ещё приготовиться, чтобы пойти на день рождения Дядюшки.
Скребун опять встряхнулся шерстью, перетряхнув бока:
– Да, надо обязательно приготовиться! Сегодня у старика такой день! Ты только подумай, Кикс, семь тысяч лет!
– Я-то готов, – гордо сообщил механор, – Еще утром отполировал себя лазерной нулёвочкой, а вот тебе, братец шерстяной, надо бы причесаться. Вон какой лохматый, сам посмотри!
– Семь тысяч лет, – повторил Скребун, – Не хотел бы я столько прожить.
Семь тысяч лет – семь тысяч миров, ступающих след в след. Да нет, куда больше. Не год, каждый день – мир. Семь тысяч на триста шестьдесят пять. А может быть, каждый час или каждая минута – мир. Или даже что ни секунда, то мир! Секунда, мгновение – вещь плотная, достаточная для того, чтобы разделить два мира, достаточно ёмкая, чтобы вместить целых два мира. Семь тысяч на триста шестьдесят пять, на двадцать четыре, на шестьдесят раз по шестьдесят…
Ибо прошлого нет. Назад пути нет. Нельзя вернуться и проверить рассказы Дядюшки: то ли это правда, то ли покоробившиеся за семь тысяч лет воспоминания. Нельзя вернуться и проверить туманные предания, повествующие о какой-то усадьбе, о роде раскины́х, каком-то непроницаемом куполе далеко в горах. Что это, и где? Легенды...
Кикс подошел со щеткой и гребешком, и Скребун отскочил в сторону:
– Не придуривайся, – сказал Кикс, – Я не сделаю тебе больно. Чего дурачищься, как мелкий?
– Ага, тебе, железному, легко говорить – в прошлый раз чуть всю шкуру с меня не содрал, – пожаловался енот, – Давай, поосторожней там, где шерсть запуталась.
Глава 3
Глава 3
Волчик пришел на кормёжку с опаской, в надежде подкрепиться, но ему ничего не предложили, а попросить воспитанность не позволяла, и теперь он сидел, аккуратно обвив лапы косматым хвостом, и смотрел, как Семён скоблит ножом деревянную палку.
Любопытная белка Бася прыгнула с развесистого ореха прямо на плечо Семёна:
– А чё это у тебя? – скороговоркой спросила она, а с её природным произношением это прозвучало, как: – "Цто этцо у тебзя?"
– Я называю это метательная палка, – ответил Семён.
– Да не придумывай, метать любую палку можно, – заметил волк, – Зачем тебе такая красивая отделка? Бери любую, да и бросай.
– Это совсем новая штука, – принялся объяснять Семён, – Я сам её придумал и сделал. Только еще не знаю, что это такое. Надо ещё придумать, как это назвать. Может, и не метательная, а как-нибудь ещё.
– У нее нет названия? – спросила Бася.
– Пока нет, – ответил ей Семён, – Но я придумаю.
– Но ведь любую палку можно бросить, – твердил своё волк, – Какую захотелось, ту и бросил.
– Любую так далеко не бросишь, – ответил молодой человек, – И так сильно не выйдет.
Он покрутил прут между указательным и большим пальцами – гладкий, круглый, потом поднёс к глазу, проверяя, не криво ли получилось.
– Ты не понимаешь, Волчик. Я его не рукой метаю, – объяснил он, – а другой палкой и веревкой.
Он взял вторую палку, прислоненную к дереву.
– А мне вот совсем такое непонятно, – зацокала Бася, – Зачем тебе вообще надо палки эти метать?
– Да не знаю, – ответил Семён, – Интересно бросить, вот и бросаю.
– Вы, раскины́, странные твари, – строго произнес волк, – Иногда мне кажется, что вы не в своем уме. Или, даже не знаю, что с вами. Так скажи, зачем тебе это?
– Я могу в любую цель попасть, – сказал молодой человек, – Только надо, чтобы метательная палка была прямая и чтоб веревка была хорошая, прочная. Какая ни по́падя деревяшка тут не годится. надо долго искать. Пока подберешь…
– А давай, покажи, – попросила Бася.
– Ну на, гляди, – Семён поднял повыше ореховое древко, – Видишь, крепкая, упругая. Согни её – она тут же опять выпрямляется. Я беру вот так, связываю оба конца веревкой, кладу вот так метательную палку, упираю ее одним концом в веревку и оттягиваю…
– Ты сказал, можно в любую цель попасть, – сказал волк, – Давай, попади.
– А во что? Выбирайте, а я…
Бася взволнованно показала кончиком хвоста:
– Вон, вон там на дереве дятел сидит. Попади туда.
Семён быстро прицелился, оттянул веревку, и древко изогнулось дугой. А когда
