добронравным:
– Рад, рад, княже! Ты все же решился навестить нас. Навестить священную рощу… все деревья там помнят Бируте, да. Это ты славно решил.
Не тратя времени даром, высокие гости сразу направились к жертвеннику, в дубраву, на высокий холм. Княжьи слуги – отроки – везли с собой подношения богам: цветные шелковые ленточки, колокольчики, белых и черных петухов.
Петухов тут же и зарезали под старым дубом, привязали ленточки, повесили колокольчики на ветви росших рядом кустов.
– О Дьявас! Дьявас Праамжюс! Прими нашу жертву, великий повелитель мира и людских судеб!
Воткнув посох в землю, криве Будивид торжественно воздел руки к небу.
Сначала славили Дьяваса – отца всех богов, потом – его грозного сына Перкунаса, повелителя молний. Богинь – Аушру, Лайму, Габию…
Паре петухов Довмонт отрубил головы самолично, бросив к жертвеннику окровавленные, еще трепещущие тушки. Обезглавленные птицы еще какое-то время бегали, орошая траву красной жертвенной кровью.
Потом жрец отдал какое-то распоряжение своим помощникам, подошел к каждому боярину, шепнул что-то, кивая на князя. Все поняли. Разошлись, покинули рощу. Остались лишь Довмонт и жрец. Для главного дела.
– Идем, князь, – дождавшись, когда все ушли, позвал Будивид. Повернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал в дубовую рощу по узенькой, еле заметной тропе, терявшейся в густом и влажном подлеске. Здесь было довольно мрачно – темновато и сумрачно, так, что казалось, в дубраве и впрямь обитали боги. Могучие дубы ловили вершинами облака, под сенью деревьев росли кусты ракитника и дрока, стелилась по земле трава. Тут и там тропинку пересекали кабаньи следы, а совсем недалеко от ног князя, шипя, уползла куда-то под корни длинная толстая змея с блестящей черной кожей. А, может, то был священный уж – залтис.
– Сюда, – на развилке жрец обернулся, указывая дальнейший путь.
Минут через двадцать тропинка привела путников к огороженной невысоким частоколом хижине, наполовину вросшей в землю. Хижину окружал плетень, но ворота оказались распахнутыми настежь… впрочем, тут же появился плечистый длиннорукий парень с вытянутым землистым лицом – жрец или помощник жреца.
Рядом с хижиной располагался невысокий сарай, дверь которого оказалась запертой снаружи на засов. В сарай, однако же, не пошли, едва войдя во двор, Будивид обернулся:
– Обожди, князь. Покажу тебе кое-что…
Сказав так, жрец прислонил посох к плетню и исчез в хижине, по-хозяйски распахнув дверь. Отсутствовал он недолго – почти сразу же и вышел, держа в руках… большую тряпичную куклу с соломенными волосами!
– Вот, – на морщинистом лице криве вдруг заиграла улыбка, весьма странная улыбка, какая-то не совсем обычная для жреца, слишком уж мечтательная и добрая…
– Любимая игрушка Бируте. Да-да, в детстве она очень любила играть в роще… Ее родной дом не так далеко отсюда… да ты сам знаешь, князь.
– Бируте играла здесь? – Довмонт удивленно повел плечом. – Вот уж никогда б не подумал.
– Играла, играла, – подтвердил Будивид. – И кукла эта – ее. Вот что, князь… давай-ка мы вспомним Бируте… и выпьем за нее и за богов и богинь.
Жрец неожиданно щелкнул пальцами, подзывая слугу. На зов тотчас явился дюжий молодец с глиняной крынкой в руках. В крынке плескалась какая-то розоватая жидкость, похожая на ягодную бражку… по крайней мере, на цвет и на запах.
– Пей, князь!
Было не очень похоже на то, что Будивид вдруг собрался отравить своего правителя. Слишком уж много свидетелей… было. Не такой уж жрец и дурак, чтоб этого не понимать.
– Если хочешь, я выпью первым.
– Нет!
Довмонт сделал глоток…
Что ж… на вкус – тоже брага. Ягодная. И забористая – не отнять. Служка живенько принес деревянные кружки, и князь с криве уселись запросто прямо в траву, что росла у хижины. Уселись и снова выпили… Служка налил еще…
Князь неожиданно быстро захмелел, так, что весь мир, все вокруг вдруг показалось ему радостным и приятным. Сияющее в чистом светло-синем небе солнышко, зеленая травка, березки, дубки… А цветы? Сколько здесь цветов, как же Довмонт их раньше-то не видел, не замечал? Вот василек – лучистый и синий-синий… как очи у милой Бируте, ныне такой далекой, недостижимой. Вот ромашки – белые с желтым, вот лесная фиалка, вот иван-чай, а вот – клевер. Розовый, сладкий, такой, как поцелуи Бируте… Бируте…
Позади вдруг послышались чьи-то легкие шаги. Князь резко обернулся:
– Бируте!
Юная княгиня возвратилась, шла прямо к нему! Тонкая хрупкая фигурка в простом льняном платье. Милое, такое родное лицо, светло-русые локоны и синий-синий взор!
– Милая!
Кунигас бросился к супруге, восставшей из темных глубин небытия, хотел обнять… и вдруг замер. Это была вовсе не Бируте! Похожа – да, но лишь только похожа, не более. К тому же – заметно моложе, совсем еще девочка.
– Это небесная сестрица Бируте, – Будивид подошел, встал рядом и, вытянув рук, погладил девушку по волосам. – Она передаст куклу хозяйке… Ты передашь, милая? Готова ли?
– Готова, дядюшка Будивид. Я так долго ждала этого дня!
– Идем, дитя… – жрец оглянулся на князя. – Иди и ты, кунигас.
Втроем они пришли к жертвеннику – плоскому серому камню под сенью старого дуба. Помощники криве – молодые парни-жрецы – достали свирели и бубны, заиграли, запели. Полилась примитивная – в три ноты – мелодия, в коей главными были слова.
– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Прими нашу жертву, Дьявас, отец богов! И ты, Перкунас, прими! И ты, Аушра, дева утренней зари. И ты, Жемине – мать сыра земля!
Жрецы уже не пели – причитали, вздыхали, плакали, поминая при этом Бируте, называя ее «невестой велей».
– С нами нет невесты, с нами нет невесты, – нелепо пританцовывая, внес свое слово жрец Будивид. – С нами гостья, с нами гостья!
– Гостья велей, гостья велей! – подхватили молодые жрецы, запрыгали, забегали вокруг юной девы, замахали руками:
– Гостья! Гостья! Гостья!
– Не собрались мы ныне на могильном холме, – потрясая посохом и зловеще щурясь, продолжал причитать криве. – Не проводили Бируте… Другие проводили, честь по чести, как надо. У нас же к ней – гостья! Гостья велей!
– Гостья! Гостья велей! Гостья! – заорали парни.
Навязчивая мелодия то исчезала, то появлялась вновь, накладываясь на ускоряющийся ритм, отбиваемый ладонями и ударами бубнов. Солировал, как водится, главный жрец:
– Ее мы пошлем, ее мы пошлем! Посадят гостью на скамью велей!
– На скамью велей! На скамью велей!
– Посадят гостью на скамью!
– Гостью! Гостью!
Все быстрее кружились жрецы. Словно исполинские бабочки, порхали вокруг юной гостьи, невесты велей, синеглазой девчонки без имени. Впрочем, а зачем ей имя? Она и так – невеста. Все знали, что это значит. И жрецы, и сама гостья… и князь. Аспирант Игорь Ранчис почти полностью растворился в темной душе язычника-кунигаса, жителя девственных литовских пущ. Он мог только смотреть, наблюдать… и ничего не мог сделать. Может быть, так подействовал напиток, поднесенный коварным Будивидом, а, может – колдовство, магические заклинания, те, что орали сейчас жрецы. Как бы
