Социологические проявления: зерно гниет в силосных ямах, и в это же время миллионы людей за рубежом и в собственной стране голодают.
Рекламодатели ежегодно получают миллиарды долларов, играя на нашем страхе.
Секс и насилие распределены поровну. Насилие в средствах массовой информации представлено неслыханно широко. В наших городах возникают новые формы патологического насилия: сумасшедший расстреливает школьников из автомата, женщина убивает мужчин среднего возраста и хоронит их на своем приусадебном участке, группа подростков со смехом избивает и насилует, балансируя на лезвии бритвы между болью и наслаждением.
Не приближаемся ли мы к новому насыщению?
Способность блокировать первичные команды примитивного мозга, сделать шаг к новому, более обширному сознанию, — не в этом ли будет состоять новый квантовый скачок эволюции человечества?
Об этом стоит молиться.
Спустя несколько месяцев я стоял на небольшом холме у Камня Смерти и смотрел на руины Мачу Пикчу. Перед этим группа прилежно поработала в Паракас Бей и Наске. Теперь мы готовились к ритуалу символической смерти, перед тем как войти в ворота города.
Разодрав утренние покровы туч, в разреженном воздухе Анд сияло солнце.
— В Наске, — сказал я, — мы установили, что прошлое, которое сковывает нас, ограничивает и направляет наше поведение, должно быть лишено свободы прежде, чем оно освободится, найдено прежде, чем будет утеряно, изношено прежде, чем мы его сбросим.
Я прикрыл рукой глаза от слепящего солнца и случайно взглянул направо. В руины вошла группа детей. Они направлялись к Инти Хуатана.
— То, что мы делаем, есть попытка войти в царство метафор и мифов. Используя церемонию и ритуал, мы включаемся в игру символов и поэзии примитивного сознания, минуя процедуру вопросов-ответов рационального ума. Четких и твердых правил не существует. Единственным условием является полное при сутствие в ритуале и освобождение себя от какого бы то ни было личного опыта.
Кажется, именно это я говорил, когда снова посмотрел направо и увидел человека, возглавлявшего группу детей. Между Камнем Смерти и Камнем Солнца достаточно большое расстояние, и распознать руководителя было трудно, но что-то знакомое в характере его движений привлекло мое внимание.
Пончо и широкополая соломенная шляпа тем временем отделились о Камня Солнца и исчезли за углом.
Я прервал свою речь, извинился перед группой и сбежал вниз; я вошел во Врата Солнца, пересек внутренние дворики города и увидел детей. Это были индейские школьники, без униформы, из какой-то сельской общины или соседней деревни.
Они почтительно сидели вокруг Камня Солнца, разговаривали, играли на дудочках, свистках и других подобных безделушках, которые всегда можно купить на железнодорожной станции у подножия горы.
Я подтянул штанины, присел на корточки перед маленькой девочкой и спросил, где ее учитель, Она улыбнулась и показала пальцем назад, в направлении Храма Полета Духа. Он пошел за Хулио, сказала она.
За Храмом Полета Духа есть особая комната, эхо-камера, где произнесенное шепотом слово отражается так, что его можно услышать на противоположной стороне, у входа в храм. Здесь я и нашел его, когда он превязывал ногу Хулио куском ткани. Малыш отстал, споткнулся и ободрал колено.
— Антонио?
Он поднял голову, и все морщины его лица преобразились в широкую и радостную улыбку. Глаза блестели все так же.
— Готово! — Он взял лицо Хулио в ладони и сказал ему: —Возвращайся к группе. Я скоро вернусь. До моего возвращения ты будешь за старшего.
Малыш улыбнулся, вытер грязной ручкой слезы со щек и убежал к своим товарищам.
*21*
Не могу я так сразу тебе рассказать все,
что можно и должно поведать. Друг,
прости. Ты все знаешь,
хотя и не слышишь моих слов:
я не спал, я плакал,
ведь я с тобой, но не вижу тебя давно.
Так и будет всегда, до конца.
Пабло Неруда
Антонио постарел. В этом не было ничего удивительного: я предполагал, что он умер, и в моей памяти запечатлелся его прежний образ. Однако вот он, красивый индеец семидесяти с лишним лет, сидит передо мной на гранитном выступе. Он снял шляпу, и я увидел, что его когда-то серебристо-серые волосы стали белыми.
Я все стоял, прикованный к месту неожиданной встречей.
— Хорошо, — сказал он и осмотрел меня с ног до головы, мои брюки, туристические ботинки, хлопчатобумажную сорочку и поднятые на лоб темные очки. — Я рад, что ты не превратился в индейца. Есть хочешь?
Он сунул руку в складки пончо и достал свою матерчатую сумку.
— Где же ты был, черт побери! — мое восклицание загрохотало по стенам, и я перешел в другое место, где, я знал, не возникает такое резкое эхо.
Дон Хикарам катал шарик из юкки и кукурузного теста.
— Я старик, — сказал он. — Я вернулся к своим. Когда ты уехал домой, я понял, что мои старые костюмы так же уродливы на мне, как на тебе пончо и соломенная шляпа. — Он улыбнулся и протянул мне еду. Наши пальцы соприкоснулись, и он поднял на меня глаза. — Шаман действительно может перемещаться из одного мира в другой, и не только в мир духа, но и культуры. Ты продемонстрировал это. Я тоже. Только мне потребовалось время для возвращения домой.
— Я думал, что ты умер.
Он поднял брови, затем кивнул головой.
— Да, я умер, — сказал он. — Я умер в одной из моих жизней. Но ты должен был знать, что ни для скорби, ни для гнева нет причины. У нас, как у ягуаров, много жизней. Часть нашей задачи состоит в том, чтобы научиться мягко переходить из одной жизни в другую, когда наступает естественный конец. — Он снял bata со своего плеча; сделал глоток и протянул мне сосуд.
— Ты все это время работал. Я рад за тебя.
Я начал было рассказывать ему о своей работе, о моем возвращении в Перу и встрече с Эдуарде, о моем Северном пути, но я осекся, едва начав говорить. Он все знал обо мне. Я увидел это в его глазах. Мы улыбнулись друг другу, и он переменил тему.
— Необходимо понять, — сказал он, — что пробужденная древняя память Северного пути не является твоими личными воспоминаниями, поскольку ты помнишь события только своей жизни. Правильнее будет сказать, что ты преодолеваешь пропасть между мирами и занимаешь свое место среди дважды рожденных, тех, кто победил смерть; они выдержали битву с архетипами и силами Природы и стали людьми знания. Это наши прародители, опекуны Земли. — Он вытащил из своей сумки две палочки корицы, одну отдал мне, а другую взял в угол рта.
— Дева, которая вышла ко мне из Пачамамы…
Антонио весело рассмеялся:
— Полно! Ты познакомился с дряхлой старухой, духом Матери. Как она тебе явилась?
Я рассказал ему, как она появилась из Камня Пачамамы, дева и старуха, как занималась любовью со мной и оплодотворила меня осознанием жизни, там, на лугу.
— Она по-разному касается нас, — сказал он. — Когда я впервые познакомился с ней, она повела меня через лабиринт.
Он кивком головы показал на Хуайна Пикчу и Храм Луны.
— Очевидно, она применяет те средства, которые наиболее привлекают наше внимание.
— Ты видел лица? — спросил я.
Он кивнул.
— Это те, кто пришел раньше нас, и кто придет за нами. — Он вынул коричную палочку изо рта и продолжал: — Стань ими и дай им стать тобой, и тогда их память прорастет в тебя, ибо они те, кем ты становишься. Ты должен стать на их плечи, так же, как Хулио и другие малыши однажды станут на твои.
Мы надолго замолчали. Антонио опять взял кору в рот.
— История одаривает нас ответственностью, а мы отрекаемся от нее, ищем убежище в драме нашего личного прошлого. Когда мы не чтим наших предков, мы позорим историю и родословную всего человечества. Мы должны выйти за пределы обычной истории и идти дальше.
— А путь Орла?
— Это путь пророка, — ответил он. — Здесь мы сновидим с открытыми глазами. У всех у нас есть будущее, мой друг, но только посвященные мужчины и женщины имеют шансы на выбор. На Восточном пути шаман принимает полную ответственность за то, кем мы становимся, и влияет на судьбу, предвидя возможное.
— Многие верят, что существуют способы достижения трансцендентного и управления своей судьбой, — сказал я.
Он проглотил остаток еды и покачал головой:
— Судьба — это не то, над чем вы пытаетесь установить контроль. Управление судьбой — это… оксиморон. Но мужчина или женщина силы может влиять на нее. Научиться танцевать с ней. Вести ее через танцплощадку времени.
— Ты откуда начинаешь? — спросил я.
Он вопросительно поднял брови, долго смотрел на меня и, наконец, кивнул:
— От детей, — сказал он, постучал себя по макушке указа тельным пальцем и широко улыбнулся. — Расщелина между мирами. Щели в черепе, с которыми мы рождаемся и которые вскоре зарастают. Но швы остаются. Они показывают, где род ничок. — Он помахал рукой, как бы отгоняя все кроме главного. — Мы умеем расщеплять атомы и соединять гены. Нити нашей судьбы в наших руках. Остается сплести их воедино и направить себя в будущее.
