Читаем без скачивания Две недели в другом городе - Ирвин Шоу

Фамилия этого человека была Фогель. Нагрудный карман его спортивной куртки оттопыривался от сигар; иногда он подносил сигару к своим губам. Затем, вспомнив о том, что находится в двух шагах от смерти и прессы, газетчик с досадой убирал сигару в карман.

Фогель побеседовал с Брезачем, тоже стоявшим у окна; парень глядел на сад и непрерывно курил. Затем Фогель вернулся к Джеку и прошептал:

— Уведите отсюда этого мальчишку.

— Зачем? — спросил Джек.

— Я не хочу, чтобы до него добрались репортеры, — пояснил Фогель. — У него предвзятое отношение к нашему герою. — Фогель кивнул в сторону закрытой двери. — Я уверен, он не станет молчать.

Джек признал, что опасения Фогеля имели под собой почву. События этого утра в интерпретации Брезача могли свести на нет эффект от восторженного некролога. Джек подошел к Брезачу и сказал парню, что ему нет смысла здесь оставаться. Брезач кивнул. Он казался подавленным, потрясенным, по-юношески неспособным принять внезапную беду, которая может постичь стареющую плоть.

— Просто не верится, — сказал Брезач. — В нем было столько энергии, когда он сидел на коне. Казалось, он будет жить вечно. Скажите ему, что я не отказываюсь от тех моих слов, но сожалею, что произнес их.

— Черт возьми, Брезач, сегодня воскресенье. Дай отдых своей цельности. Поезжай домой.

Он говорил резким, раздраженным тоном. Теперь, когда Делани был беззащитен, Джек испытывал потребность уберечь его от любых нападок.

— Я надеюсь, он поправится, — произнес Брезач. — Хоть это вы можете ему передать?

— Хорошо, хорошо, — пообещал Джек.

Брезач бросил последний взгляд на белую дверь и медленно зашагал к лифту; в это время в коридоре появился первый репортер, сопровождаемый фотографом.

Джек направился к телефону, стоящему в комнате медсестры; он сделал вид, будто не имеет к Делани никакого отношения. Ему не хотелось общаться с журналистами.

Он позвонил в «Гранд-отель» и попросил позвать Клару Делани. Долгое время трубка молчала; Джек уже собирался опустить ее, но тут он услышал тихий, неуверенный голос Клары.

— Клара, — произнес Джек, — я нахожусь в больнице Сальваторе Мунди…

— Я знаю, — равнодушно ответила Клара. — Мне уже звонили. Я все знаю.

— Когда ты приедешь? Хочешь, я заеду за тобой?

— Не утруждай себя, Джек. Я к нему не поеду. — Клара положила трубку.

До одиннадцати часов к Делани пускали только врача, священника и медсестер. Фогель устроил на первом этаже нечто вроде пресс-бюро, но большая часть газетчиков покинула больницу после того, как были сфотографированы доктор, Джек (вопреки их протестам), Тачино, Тассети и Холт, которые днем прибыли в лечебницу и находились неподалеку от палаты Делани.

Джек не знал, что удерживало их в этом полутемном коридоре; он вряд ли смог бы внятно объяснить, что заставляет его самого оставаться здесь. Будучи не в состоянии ясно сформулировать мотивы своего поведения, он смутно ощущал, что его преданность помогает Делани бороться со смертью. Джек чувствовал, что, пока он здесь, Морис не умрет. Он не сомневался в том, что при первой же возможности Делани позовет его, даст какие-то указания. Джек знал, что скоро он понадобится Морису для связи с внешним миром. Пока эта связь не была установлена, Джек не мог уехать отсюда.

Остальные люди, наверно, понимали, что своим присутствием они никак не помогают Делани, но никто не заговаривал об этом вслух. Они по очереди сидели на двух деревянных стульях, поставленных санитаркой в конце коридора возле окна.

Доктор сообщил, что состояние Делани не более тяжелое, чем можно ожидать при подобных обстоятельствах, но принимать посетителей ему нельзя. Врач сказал об этом по-итальянски для Тачино и Тассети, а потом повторил фразу на безукоризненном английском для Джека и Холта. Доктор имел привычку говорить шепотом, отчего произносимые им слова наполнялись зловещим тайным смыслом, а его собеседникам приходилось напрягать слух. К одиннадцати часам вечера врач начал действовать Джеку на нервы.

Тачино и Тассети беспокойно мерили шагами коридор, каблуки их туфель стучали по каменному полу; они весь вечер что-то тихо, взволнованно обсуждали. Иногда тон их беседы повышался; Джеку казалось, что они продолжают давний нескончаемый спор, который периодически стихал после каждых пятидесяти очередных реплик, а потом разгорался вновь.

Холт спокойно стоял у окна; на губах его застыла еле заметная улыбка. Ковбойская шляпа, аккуратно повешенная на вентиль отопления, выглядела как кусочек Оклахомы, невесть как занесенный в римскую больницу.

— Я беседовал с доктором, — сказал Холт, — и у меня сложилось мнение, что Морис не умрет. Врач, конечно, ничего не обещал. Они никогда не дают таких обещаний, чтобы в случае смерти пациента не оказаться в затруднительном положении, и тут я их понимаю. Но некоторые из моих друзей-нефтедобытчиков пережили подобное несчастье. Переутомление… Это послужило одной из причин, заставивших Маму настоять на том, чтобы мы проводили половину года в Европе. Если жизнь приносит тебе радость, не стоит загонять себя работой в гроб, верно, Джек?

— Да, — согласился Джек.

— Однако Морис меня удивил. — Холт покачал головой; на его седых волосах сохранился ровный след от шляпы. — В нем было столько жизненных сил. Он, конечно, много работал, но, думаю, тут сыграло роль нечто иное. У меня есть одна гипотеза, Джек… — Он замялся. — Вы позволите мне сказать честно?

— Разумеется.

— Я знаю, что Морис — ваш старый друг. Смею надеяться, и мой тоже. Я горжусь этой дружбой, — серьезно произнес Холт. — Я говорю сейчас как его друг. Не хочу, чтобы вы подумали, будто я осуждаю или критикую больного человека за его спиной. Джек, мне кажется, Морис непомерно честолюбив. Это так?

— Вы совершенно правы.

— Сейчас его честолюбие не удовлетворено. Это способно оказать пагубное воздействие на сердце, верно?

— Думаю, да, — согласился Джек.

Холт спокойно посмотрел в окно, за которым моросил мелкий дождь и блестели в темном безветрии пальмы.

— Почему-то раньше, до моего приезда сюда, мне никогда не приходило в голову, что в Риме идут дожди. — Холт откашлялся. — Другой особенностью Мориса является то — и опять, не воспринимайте это как критику в его адрес, — что он не ведет нормальную семейную жизнь.

Джек улыбнулся, отметив ту деликатность, с какой нефтедобытчик говорил о другом человеке.

— Если честолюбие мужчины не удовлетворено, — продолжил Холт, не отводя взгляда от окна, — и он не сдается, продолжая вести борьбу, как Морис — учтите, я восхищаюсь им за это, — и если в то же время у него дома напряженная обстановка, он не находит там покоя, неизбежно где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами происходит срыв. Мне повезло. Встретив Маму, я понял, что никогда больше не посмотрю на другую женщину — ну, вы понимаете, что я имею в виду. Морис не был столь удачлив, да, Джек?

— Он замечал других женщин. Если вы считаете это невезением.

— И все же он не умрет. У меня чутье на такие вещи. Однажды я вошел в комнату и увидел человека, казавшегося совершенно здоровым, только что успешно прошедшего медицинское обследование для оформления страховки; оставшись наедине с Мамой, я сказал ей: «Его похоронят в этом году». И я оказался прав.

«Посмотри на меня, Миллионер, повнимательней, — хотелось сказать Джеку. — Что ты думаешь обо мне? Что скажешь своей Маме в тиши спальни?»

— Я не испытываю дурного предчувствия в отношении Мориса Делани, — сообщил Холт, — и когда меня пустят к нему, я скажу ему об этом. Более того, я объявлю о том, что контракт будет заключен. Я финансирую три его следующие картины.

— Это очень великодушно с вашей стороны, Сэм, — сказал Джек, снова, как и во время первой встречи с Холтом, тронутый его добротой.

— Великодушие тут ни при чем, — возразил Холт. — Это бизнес. Я получу большую прибыль. Но у меня есть одно условие…

Холт замолчал.

Джек с любопытством ждал, что скажет американец. Одно условие. Какое? Делани должен, как выразился Холт, вести нормальную семейную жизнь? Забавный пункт соглашения. Вторая из договаривающихся сторон обязуется в течение всего срока действия контракта каждый вечер в восемь часов ужинать дома со своей женой.

— Условие, при котором я подпишу договор на три картины, заключается в том, что вы согласитесь стать ответственным продюсером, — заявил Холт.

Тачино и Тассети добрались до пятидесятой реплики в диалоге, голоса итальянцев разносились по всему коридору; медсестра выглянула из палаты и потребовала тишины. Джек обрадовался этой помехе. Он не хотел что-либо говорить Холту, не взвесив тщательно последствия своих слов.

— Думаю, вы удивлены, — сказал Холт, когда голоса Тачино и Тассети понизились до сердитого тихого бормотания.