ЭЛЛИОТ
Бывало ли у вас такое чувство, когда вы просыпаетесь и понимаете, что с вами в комнате
есть кто-то еще, но вы слишком напуганы, чтобы открыть глаза и проверить? Это как раз
про меня.
Я почти уверен, что это тот человек, который следовал за мной по всему кампусу
прошлой ночью после того, как я покинул Хоккейный дом. Да ладно, неужели они
думали, что смогут пройти на цыпочках по сухим листьям, не издав ни звука?
Мне действительно пора вставать. Теплое ощущение на лице говорит мне о том, что
солнце встало. А если солнце светит, значит, библиотекарь, работающий в первую смену
скоро будет здесь. А меня здесь не найти.
Проблема в том, что я не хочу просыпаться и противостоять тому, кто вторгся в мое
пространство. Потому что я знаю: как только я узнаю, кто здесь, возврата к блаженному
неведению не будет.
Открыв глаза, я рывком поднимаю голову с книги, которую использовала в качестве
подушки и вздрагиваю, когда шея трещит от резкого движения. Я быстро моргаю, пытаясь
прогнать сон из глаз и паутину из мозга.
Осмотревшись вокруг, я вздохнул с облегчением, когда понял что я один. Ни теневых
фигур, скрывающихся за стеллажами, ни зловещих шагов на лестничной клетке. Только я, книги и мягкий гул ламп.
Мне не требуется много времени, чтобы собрать свои скудные пожитки. Все, что у меня
это новый рюкзак - любезно предоставленный Джексоном, так как мой предыдущий
порвался, немного одежды и несколько потрепанных книг в мягких обложках. Остальные
вещи я храню в камере хранения за пределами кампуса. Это недешево, но это одна из
причин почему я работаю столько смен, сколько позволяет мне мой босс.
Я спускаюсь по пяти лестничным пролетам в вестибюль, чувствуя себя на все сто баксов -
по крайней мере, так я пытаюсь себе сказать. Я стал мастером скрытного сна с тех пор, как начал работать здесь на первом курсе.
Не то чтобы у меня был большой выбор. Когда я получил стипендию на обучение в БГУ, я
знал, что не смогу позволить себе жить в общежитии. И ни за что на свете я не собирался
просить маму о помощи, когда мы и так с трудом держались на плаву. Поэтому я
поступил так, как поступил бы любой находчивый и безденежный студент колледжа.
Я нашел место, где можно переночевать бесплатно. Библиотека стала моим домом вдали
от дома, и хотя это не самое удобное место для сна, это лучше, чем спать на улице на
скамейке и под открытым небом. Но это не все радуги и единороги.
Если я не работаю на закрытии, мне приходится ждать, пока кто-либо уйдет, а потом
задерживаться, пока охрана кампуса не проведет последнюю проверку. Только после их
ухода я могу пробраться внутрь и затаиться до утра.
Я не стыжусь своего положения. Я делаю то, что должен делать, чтобы выжить. Но если
кто-то узнает об этом, он увидит меня по-другому. Я стану бедным ребенком, который не
может позволить себе жить здесь. А я этого не хочу. Мне не нужна их жалость или
благотворительность.
Я также не хочу, чтобы меня исключили.
Поэтому я держу рот на замке и не высовываюсь. Я делаю свою работу, хожу на занятия, и ночую в библиотеке. Это не шикарная жизнь, но она моя.
Волна облегчения накатывает на меня, когда я выхожу в вестибюль. Мне удалось прожить
еще одну ночь незамеченным. Я уже собираюсь выйти за дверь, как вдруг я слышу храп, доносящийся из-за кассы.
Я замираю. Здесь кто-то есть.
Мой взгляд перебегает со стола на двери. У меня есть два варианта. Сбежать или
выяснить, кто узнал мой секрет. Решение должно быть простым, но это я. В моей жизни
никогда не было ничего простого.
Возьмем, к примеру, мой цвет кожи. Быть латиноамериканцем в преимущественно белом
пригороде было нелегко. Дети делали глупые комментарии о том, что меня усыновили, как будто это их касается. Я рано научился отмахиваться от них, но все равно было
больно.
А потом еще и моя сексуальность. То, что я стал геем, было еще одним слоем
осложнений, в которых я не нуждался. Добавьте к этому вечное отсутствие достатка у
моей мамы.
Мы никогда не сидели на мели, но нам всегда приходилось выкручиваться. Теперь
каждый заработанный мной пенни уходит на оплату учебы и питание, когда это
возможно.
Я привык делать сложный выбор и бороться с последствиями. Поэтому все должно быть
просто. Я должен просто уйти. Кто бы ни сидел за кассой, может думать что угодно, это
ничего не изменит.
Но извращенная потребность знать, кто пойдет на такое, чтобы дождаться меня заставляет
оставаться на месте. Потому что, честно говоря, кто бы это ни был, он должен обладать
серьезной преданностью или странной одержимость мной, чтобы оставаться здесь так
долго.
Я делаю неуверенный шаг по направлению к кассе. Храп становится громче и отчетливее.
Я выглядываю из-за края стола, и мое сердце замирает при виде того, кто это.
Жерард.
Я изучаю его, пытаясь осмыслить открывшееся передо мной зрелище. Он лежит как
морская звезда, его длинные, мускулистые ноги вытянуты перед ним, а на его ногах носки
со смайликами. Его кроссовки отброшены в сторону как будто он не удосужился
выстроить их в ряд рядом со столом.
Но дольше всего я смотрю на его лицо. Его рот открыт так широко, что в нем мог бы
поместиться мой кулак. А еще у него текут слюни. Это несправедливо. Никто не должен
выглядеть так хорошо, когда у него текут слюни.
Почему он здесь? спрашиваю я себя. В голове проносится дюжина сценариев, но ни один
не имеет смысла.
Мои глаза блуждают по его спящей фигуре. Он выглядит таким мирным. Такой
беззаботным. Я знаю его совсем недолго, но могу сказать, что это редкое зрелище.
Обычно Жерард на сцене, выступает перед массами. Но сейчас? Сейчас он просто парень.
Который храпит, как туманный горн.
«Эй», - твердо говорю я. Но Жерард не шевелится. Задыхаясь, я повторяю попытку, громче. «Чувак. Проснись».
Ничего. Он в отключке.
Я подумываю оставить ему записку - что-нибудь ехидное, вроде «Спасибо за
беспокойство, но я сам разберусь. И кстати, у тебя слюни текут», а
