подвешен ниже, а от толчка номер первый с полдюжиной товарищей может шлепнуться в воду…
Мы с нетерпением ожидали решения этой интересной задачи.
Но вот одна из переправившихся на ту сторону обезьян зацепилась хвостом за последнее звено моста. За нее уцепилась другая, за ту третья, и мост удлинился, таким образом, на дюжину здоровых обезьян. Последняя взбежала на высокую ветку и подтянула за собой весь мост, принявший горизонтальное положение.
Затем последовал крик, вероятно, обозначавший, что все в порядке, обезьяны, составлявшие конец моста на нашем берегу, отцепились от ветки и разом перемахнули на ту сторону…
Это совершилось так быстро, что мы не в состоянии были проследить всех подробностей процедуры. После этого все обезьяны исчезли в чаще леса…
— Ну, ну! — воскликнул Чэйн, разводя руками. — В этой стране животные куда умнее людей, честное слово! Как они ловко все это проделали, бестии, просто завидно делается!..
Все громко рассмеялись…
Однако нам пора было в путь. Сон освежил нас. Гроза ушла, и длинные лучи солнца, близкого к закату, проникали сквозь широкие листья пальм; пели птицы. Над нашими головами мелькали пестрые попугаи, кардиналы и трогоны. На ветках сидели с глупым видом туканы с огромными горбатыми носами.
Мы перешли реку — вода уже спала после дождя, — и углубились в чащу леса.
Глава XLVII
СНОВА В ПЛЕНУ
Мы направились к Пуенте-Насиональ. На полдороге жил приятель Рауля, на которого, по его словам, можно было рассчитывать, как на него самого. Ранчо этого человека расположено в уединенном месте, невдалеке от дороги, ведущей в монастырь Сан-Мартина.
— Там поужинаем и переночуем, — говорил француз. — Надоело уже валяться в лесу на мокрой траве…
Мы достигли ранчо около полуночи, но ни сам Хозе Антонио, ни его семья, состоявшая из жены и дочери, еще не спали. Они сидели за столом при свете толстой восковой свечи.
Сначала хозяин очень неласково встретил пятерых оборванцев, но, узнав Рауля, превратился в любезнейшего человека.
Хозе Антонио был уже старик, седой и худощавый, с проницательными глазами, в кожаной куртке и брюках. Он сразу понял, кто мы такие.
Но, несмотря на радушный прием, Рауль был чем-то обеспокоен: я заметил, как внимательно осматривал он единственную комнату ранчо.
— No han cenado, Caballeros? (Вы не ужинали, сеньоры?) — спросил Хозе Антонио, оглядывая нас.
— Ni comido, ni almorzado (не завтракали и не обедали), — сказал Рауль.
— Carambo! Рафаэла! Хесусита! — воскликнул хозяин, делая один из тех знаков, которые у мексиканцев заменяют целую речь.
Эффект этого знака был просто волшебный. Хесусита, восемнадцатилетняя дочь хозяина, побежала к очагу, а Рафаэла, жена его, схватила связку хвороста и бросила в очаг. Раздуваемый пальмовою ветвью, огонь весело затрещал, вода начала закипать, мясо поджаривалось, черные бобы весело плясали в горшке, пенился шоколад, и мы уже предвкушали вкусный ужин.
Между тем Рауль все что-то поеживался и косился.
В темном углу хижины сидел маленький, худенький человечек в одежде католического монаха. Я знал, что Рауль терпеть не может мексиканских монахов, и потому приписывал его смущение присутствию одного из них и не ошибся.
— Откуда он? — тихо осведомился Рауль у хозяина.
— Это священник из Сан-Мартина.
— Новый, должно быть?..
— Hombre de bien! (Хороший человек!) — сказал Хозе Антонио, утвердительно кивнув головой.
Рауль замолчал.
Я стал наблюдать за этим hombre de bien и вскоре заметил, что он явился сюда вовсе не с целью поучения и спасения душ, но единственно ради черных глазок прелестной Хесуситы.
Было что-то плотоядное в его улыбке, когда он следил за движениями молодой девушки, но взгляд его сделался положительно страшен, когда ирландец Чэйн с галантностью принялся вертеться вокруг Хесуситы, оказывая ей разные мелкие услуги.
— Откуда явился padre? — шепотом спросил Рауль Хозе Антонио, сообразив что-то.
— Сегодня утром был в ringonada.
— В ringonada? — повторил Рауль, привскакивая со своего места.
— Да. Они направились к мосту. Эта шайка имела стычку с вашими и потеряла несколько человек.
— И он утром был в ringonada? Ого! В таком случае нам надо быть настороже, — бормотал француз как бы про себя.
— Пойдете от нас, держитесь стороной, авось, не встретитесь. Ваши уже дошли до Эль-Плана и готовятся атаковать Сегго Gordo; там сам Санта-Анна во главе двадцати тысяч человек…
Во время этой беседы монах беспокойно ерзал на стуле.
Вдруг он встал, пробормотав «buenas noches» и направился к выходу. В то же мгновение Линкольн, исподтишка наблюдавший за ним, вскочил и загородил дверь.
— Не угодно ли вам остаться? — спокойно, но решительно сказал он.
— Qué cosa? (В чем дело?) — с видимой тревогой спросил священник.
— Вы не выйдете отсюда, пока мы здесь… Рауль, попроси у своего приятеля хорошей веревки, слышишь?
Падре лишь молча взглянул на хозяина не то с упреком, не то с угрозою. Бедный мексиканец растерялся. С одной стороны, он не хотел оскорбить священника, а с другой, боялся противоречить охотнику.
— Боб Линкольн никогда не нарушает обычаев гостеприимства, — снова заговорил охотник. — Но это случай исключительный. Глаза этого попа мне что-то не нравятся.
Рауль старался убедить охотника, что это мирный священник из соседнего села и друг Хозе Антонино. Боб все еще стоял в дверях в нерешительности. Только заметив, что я отношусь совершенно безучастно к происходившему в эту минуту вокруг меня (я задумался о чем-то), Линкольн выпустил священника.
— Смотри, Рауль, как бы худа не было! — проговорил он, снова садясь на свое место. — Советую не оставаться здесь ночевать. Как вы думаете, капитан?
— В чем дело, сержант?
— Да вот Рауль заставил меня выпустить этого монаха, а я уверен, что он натравит
