отступить от Бронсона, пока я не сделал ничего такого, за что понесу наказание.
— Успокойся, — велит генерал ровным тоном. — Мне неизвестны подробности, но я понимаю, что твой отец был жесток к своей жене, что он также использует тебя, как использовал её, а потом бросает, как поступил и с ней. Так он ведёт себя и со мной. Поэтому я и прошу тебя: помоги восстановить справедливость.
Он не называет меня печально известным прозвищем, но намёк слишком очевиден, даже для Бронсона, а я в слишком тяжёлом состоянии, и это заметно даже генералу.
— Я понимаю, за кого ты боишься, — говорит он всё так же спокойно, но в голосе слышится и сострадание, на которое, я думал, он не способен. — Но мы не сделаем ничего, что не понравилось бы твоему отцу. Не он наш враг, но та система, которая распределяет силы на станции. И я… смогу защитить человека, за которого ты боишься. Однажды двери Третьего крыла закроются. Я смогу организовать, чтобы, когда это произойдёт, она оказалась по эту сторону двери. Если ты этого захочешь.
— Так вот к чему всё идёт? — спрашиваю я, почти задыхаясь.
— Тебе не обязательно принимать решение так скоро, но не затягивай, — предупреждает Бронсон, игнорируя мой вопрос, видимо, предполагая, что ответ и так ясен, и отвечать не стоит. — Вот моё предложение, — медленно сообщает он, — сделай так, чтобы объект выжил, и я отплачу тем, что тебе желанно: помогу чаще видеться с Даной, а если пламя революции всё-таки разгорится, я сделаю так, чтобы она оказалась здесь, с тобой.
Его угроза в начале разговора была неясной и расплывчатой, не особенно убедительной, ведь попытаться навредить мне означает накликать беду на себя самого. Зато обещание помочь вполне осуществимо, хоть мне и не очень приятно признавать, что я буду рассчитывать на чью-то милостыню, тем более генерала…
Но всё, что я могу осознать прямо сейчас, — это боль, пришедшая из прошлого. «Тебе, чтобы увидеть собственные страхи, даже не нужно пить таблетку и засыпать. Встреча с прошлым — вот, что пугает тебя сильнее всего остального». Марвин читал меня, как открытую книгу. Вот они — мои страхи. Вот он — мой вчерашний день, который вновь врывается в сегодняшний, стоит воспоминаниям взять верх.
— Я знаю, тебе не нужны проблемы, — говорит Бронсон, и сочувствие в его голосе становится ощутимее. — Но ты наверняка думал, что планета для нас недоступна. Я тоже был в этом убеждён долгое время, а потом узнал правду и понял, что, возможно, и ты захочешь помочь этому объек… этой невинной девушке с Земли.
Он впервые назвал её иначе, словно признав в ней человека, но едва ли можно отвлечь меня таким трюком.
— Ведь шанс что-либо изменить для твоей мамы… уже давно потерян.
Он смотрит на меня нарочито грустными глазами. Пытается играть моими чувствами, неумело и бездарно, но это скорее работает, чем нет…
— Вы говорили, что я не готов к этому разговору, — произношу я с трудом. — Разве что-то изменилось?
— Да, — просто говорит Бронсон. — Я осознал, что без тебя мне не справиться. А заключить союз невозможно, если я не буду с тобой честен. Я хочу знать всё, что получится выяснить об объекте. В первую очередь мы должны узнать, что происходит с кожей, почему она самовоспламеняется, а потом появляются цветы, каждый раз, когда кто-то из наших пытается приблизиться…
— Что? — удивляюсь я.
— Да, — останавливается генерал, когда осознаёт, что сболтнул лишнего, но всё же решает объяснить: — На планете мы вытащили это из огня. Был настоящий пожар, однако оно не просто выжило, но даже не получило ожогов, лишь цветы на коже появились. Мои люди пытались осмотреть объект, но стоило им начать приближаться, как прямо от него отскакивали искры, начинался пожар. Так было каждый раз. Во всех случаях, кроме того, когда к объекту приблизился ты. Я думал, это связано с тем, что объект потерял сознание, но, когда он пришёл в себя, стало ясно, что это не так. Сьерра, как и ты, спрашивала меня, почему я не прекратил всё, когда объект открыл глаза и, тем более, когда вы заговорили… — да что там! — когда ситуация вышла из-под контроля. Но ты оказался первым, кто прикоснулся к объекту, и тот не воспламенился, первым, с кем он заговорил. И пока остаёшься единственным, — неохотно добавляет генерал. — Я должен был позволить тебе установить хоть какой-то контакт.
Я смотрю на Бронсона во все глаза и нахожусь в таком шоке, что не могу произнести ни слова. После долгой паузы, в течение которой мы просто продолжаем смотреть друг на друга, генерал задумчиво говорит:
— Цветы на коже — это защитный механизм. Мне также нужен человек, который поможет разобраться с физиологией, тот, кто возьмёт образцы и разберётся, что это такое. И как можно быстрее. Думаю, у Натана Дэвиса есть всё необходимое.
Начальник Коди. Если обратятся к нему, то втянут и моего друга.
— Его техника и люди нам пригодятся, — подтверждает генерал мои мысли.
— Нет. Я сам, — вырывается у меня, и лицо Бронсона удивлённо вытягивается:
— Так ты поможешь?
Мой мозг работает очень и очень плохо.
— Пока это не станет опасным для меня или для неё… — произношу я медленно, и по глазам Бронсона вижу, что он понимает, о ком я.
— Это разумно, — охотно соглашается генерал, а потом говорит очень тихо и угрожающе: — Но, Дэннис Рилс, если предашь меня, ты знаешь, каковы последствия. Думаю, тебе не стоит напоминать, кто я…
— Я помню.
— Не заставляй меня сомневаться в тебе. А тем более, разочаровываться. Ты знаешь, что происходит с теми, кто меня расстраивает. — Он находит в моих глазах что-то, чем остаётся доволен. — Надеюсь, осознание того, что на этом острове находится человек с Земли, не слишком тебя шокирует? — говорит он уже совсем другим тоном — почти весёлым.
Осознание, что в Бункере Бронсона находится девушка с Земли, а я обращался с ней, как с виртуальной наркоманкой, обращался с ней, как полный идиот, в один миг ломает и разрушает весь мой мир.
— Конечно, не шокирует, генерал, — отвечаю сухо, и Бронсон демонстрирует свою самую отвратительную улыбку.
