Читаем без скачивания Физическая невозможность смерти в сознании живущего. Игры бессмертных (сборник) - Юрий Алкин

– Это ты так думаешь, – ответила Мари. – И именно поэтому я не хотела тебе об этом рассказывать. Конечно, она забыла ее случайно. А если и специально, то правильно сделала. По контракту она не имеет права говорить об этом ни с кем.

– Да, – мой тон был фальшивым донельзя, – конечно, она забыла ее случайно. И вообще все, о чем я тебе говорю уже целый час, – это полная ерунда.

– Я не говорила этого, – с улыбкой возразила Мари. – Твоя теория интересна, но, по-моему, беспочвенна.

– Беспочвенна?

– Конечно. Хорошо, предположим на минуту, что ты прав. Зрителя не существует. Эксперимент проводится над нами. Неизвестно, что они исследуют, но это и не важно. Важно другое: в чем опасность? Как они могут влиять на нас? Они ведь ничего с нами не делают. Ни психически, ни физически. Но если так – пусть исследуют. Нам-то какая разница? Анализы действительно выглядят подозрительно, но ведь они только берут кровь. Они ничего не вводят внутрь.

– А ты уверена, что тебе ничего не вводят внутрь? – тихо спросил я.

Что-то в моем тоне заставило Мари посерьезнеть.

– Во всяком случае, мне об этом ничего не известно, – сказала она после недолгих размышлений.

Я не торопился. Мне хотелось, чтобы она сама сделала этот вывод.

– А если задуматься?

– Ты имеешь в виду, что нам что-то вводят во сне?

– Нет. Хотя сон – это особая статья.

– Тогда как? Внутрь можно вводить что-то через кровь или…

Она подняла голову.

– Ты считаешь, что они дают нам какие-то вещества через пищу?

Я невесело кивнул. Игры заканчивались. В ход пошла тяжелая артиллерия.

– Я не говорю, что они так делают. Но допускаю такую возможность. Буду очень признателен, если ты убедишь меня в обратном.

Мари напряженно думала.

– Нет, – сказала она наконец. – Это я опровергнуть не могу. Но одних подозрений недостаточно. У тебя, наверное, есть что-то еще?

– Есть, – согласился я.

– Ты что-то говорил про сон…

– Да. Знаешь, что такое гипнопедия?

– Ты хочешь сказать, что нам что-то внушают во сне? – теперь она растеряла остатки веселости.

– Могут. По крайней мере, все средства для этого у них есть. Ничто не мешает им по ночам нашептывать нам все что угодно. А больше им ничего и не нужно. В наши организмы можно вводить любые вещества через еду. В наши головы можно вбивать все что угодно через эти устройства, – я ткнул себя за ухо. – Всего этого более чем достаточно для каких угодно воздействий. Психологических, химических, генетических – любых! Делая регулярные анализы, они могут следить за результатами. А с помощью мифического Зрителя могут заставлять нас не говорить друг с другом ни о чем, кроме того, что необходимо для их эксперимента. Я не знаю, что они исследуют, не знаю, как они исследуют, но я знаю, что это здание, – я повел рукой, – превосходный полигон для любого эксперимента над людьми. Причем добровольно находящимися здесь людьми.

Теперь Мари была совсем серьезной.

– И ты считаешь, что они так и делают?

Я понимал, что мои слова звучат пугающе, но мне было необходимо, чтобы она воспринимала мои речи всерьез.

– Я считаю, что для этого у них есть все возможности. Я считаю очень вероятным то, что они такими возможноетями пользуются. И я считаю, что нам действительно грозит серьезная, если не смертельная, опасность.

– Но что нам грозит? Что они могут с нами делать?

– Все что угодно. В этом-то все и дело. Все что угодно. Но если они что-то делают, это должно быть как-то связано со смертью. Какое-то комплексное исследование. Способы замедления старения, способы воздействия на психику, что-нибудь в этом роде.

– А что происходит с теми, кто пробыл здесь три года?

– Не знаю, – честно признался я. – Может быть, их переводят в другое помещение. Туда, где проходит следующая фаза эксперимента, в чем бы она ни заключалась. Может, их действительно выпускают на свободу, хотя это маловероятно. А может, просто убирают как ненужный шлак.

Мари сидела в глубокой задумчивости.

– Нет, – твердо сказала она наконец, – все равно я тебе не верю. Подожди, не возражай. Все, что ты сказал, звучит очень убедительно, но это ничего не значит. Ты ведь просто говоришь, что вот так, посреди Франции, в конце двадцатого века на нас ставят опыты, как на крысах. Я не могу в это поверить. Это абсурд. Мы же не в фильме. Нет, дай мне закончить. То, в чем ты пытаешься меня убедить, – это какое-то сумасшествие. Мы граждане цивилизованной страны. Нас нельзя просто посадить в клетку и пичкать препаратами без нашего согласия. Этого тут никто не допустит. Ни один человек в здравом уме на такое не решится. А тем более целая организация. Понимаешь? Этого просто не может быть!

Она замолчала.

– Значит, не может быть? – уточнил я.

– Не может.

– Никто не допустит?

– Никто, – упрямо повторила она.

– А что будет, если завтра, нет, не завтра, сегодня – нас перевезут на другой конец света? Или просто убьют? Что будет тогда? Кто не допустит этого? Кто пошевелит пальцем, чтобы это предотвратить? Или хотя бы чтобы наказать виновных? Кто вообще об этом узнает?!

Мари хмуро молчала.

– Ты хотела передать своим родителям, что у тебя все в порядке? А что они знают о том, где ты и что с тобой происходит? Что им известно о тебе? В лучшем случае то, что ты завербовалась на работу в какой-то институт. Еще, может быть, номер телефона, по которому ты звонила, чтобы дать согласие. Хотя ты его наверняка им не давала. Но даже если и давала, можешь не сомневаться, что по этому номеру до Тесье дозвониться нельзя. Ну и что можно сделать с такой ценной информацией? Или им известно о тебе что-то еще? Или кому-то другому? Или хотя бы тебе самой? Кто-нибудь в целом свете, хоть один живой человек, кроме этих экспериментаторов, знает, где ты находишься? Где я нахожусь? Где все мы находимся?!

Я уже больше не следил за своими словами, не пытался приуменьшить, смягчить подозрения, которые терзали меня.

– Да с нами в любой момент можно сделать все что угодно, и никто в цивилизованной Европе никогда не узнает об этом. В крайнем случае через пять лет в той самой бульварной газетке напишут об исчезающих молодых людях. И никто, понятное дело, в это не поверит. Мы все попались на жирную приманку и радостно согласились на эту полнейшую секретность. А знаешь, что в результате? Мы потеряли ту самую неприкосновенность, в которую ты так веришь. Почему ты так упорно отказываешься даже предположить, что я могу быть прав? Ты, обладающая таким богатым воображением?

Мари удивленно взглянула на меня.

– Не догадываешься, что я имею в виду? Да ту легкость, с которой ты поверила в мою первую теорию. Разве это не странно? Конечно, Шеналь не знал о Зрителе потому, что тот перестал взрослеть, а вовсе не потому, что его вообще не существует. Ты с готовностью допускаешь, что эксперимент в том виде, в котором нам его описали, удался. Ты без колебаний, без сомнений, вопреки всем своим знаниям, веришь, что человеческое бессмертие реально. И при этом наотрез отказываешься даже предположить, что группа исследователей что-то хладнокровно делает с нами, ничего не подозревающими людьми. Это, по-твоему, слишком страшно для реальной жизни. В двадцатом-то веке? Да в двадцатом веке люди делали и делают гораздо более страшные вещи и в гораздо более страшных масштабах. И, по-моему, гораздо проще поверить во что угодно, в любую подлость, чем допустить, что не знающий о смерти человек не будет стареть.