Отец Серафим, как и вообще большинство миссионеров, великодушно жертвующих собой на пользу человечеству, принадлежал к числу людей, которые под слабой, почти женственной наружностью скрывают непоколебимую энергию и твердый, решительный характер.
Решившись идти в Пасо, он стал немедленно приводить свой план в исполнение. Прежде всего он, хотя и с величайшим трудом, перевязал платком рану, чтобы остановить обильно сочившуюся из нее кровь. Затем он промучился почти целый час, пока ему удалось, наконец, подняться и встать на ноги. Не раз чувствовал он в это время, что падает, холодный пот выступал у него на лбу, в ушах звенело, все вертелось перед его глазами, но он собрал все свои силы, поднял к небу глаза, полные слез, и из глубины сердца обратился с молитвой к Богу.
— Господи Боже! Помоги рабу Твоему, у него одна надежда на Тебя.
Молитва оказывает чудесное действие на человека, она утешает его, придает ему мужество и возвращает силы.
То же самое произошло и с отцом Серафимом. Помолившись Богу, он смело тронулся в путь, опираясь на палку, попавшуюся ему под руки.
Таким образом он прошел с полмили, останавливаясь чуть не каждую секунду для отдыха, но человеческие силы имеют свои пределы, и миссионер, несмотря на всю свою энергию, почувствовал наконец, что у него подкашиваются ноги, и в изнеможении снова опустился на землю под деревом, убедившись, что не может спасти себя сам, и положившись на волю Провидения.
В эту самую минуту к нему подошел по следам Курумилла.
Индеец помог ему подняться, а затем криком райской птицы дал знать своим друзьям о том, что ему удалось найти миссионера.
Отец Серафим не согласился на предложение вождя донести его и захотел сам идти к друзьям, поспешившим ему на помощь. Но силы вторично изменили ему. Он потерял сознание и упал на руки индейца, внимательно наблюдавшего за своим спутником, потому что вождь видел, что тот слабеет с каждой минутой и только ждал момента, когда миссионер окончательно выбьется из сил.
Валентин и Курумилла с помощью дона Пабло на скорую руку устроили носилки из древесных ветвей и, положив на них раненого, поспешно удалились от оврага.
Ночь уже прошла, и солнце высоко стояло на горизонте, а охотники все еще шли со своей ношей.
Наконец к одиннадцати часам утра они достигли пещеры, где временно поселился Валентин и куда он решил перенести раненого, чтобы самому ухаживать за ним.
У отца Серафима начиналась сильная лихорадка, лицо его пылало, глаза блестели. Как всегда бывает при ранах от огнестрельного оружия, нагноение вызвало сильное воспалительное состояние.
Миссионера положили на звериные шкуры, и Валентин сейчас же приступил к осмотру раны. По счастливой случайности пуля засела в плече, не тронув лопатки. Валентин извлек пулю, затем с помощью Курумиллы, который молча растер листья орегано81, он сделал пластырь и положил его на рану, предварительно хорошенько промыв ее.
Когда рана была перевязана, миссионер заснул глубоким сном и проснулся только вечером.
Лечение Валентина дало прекрасные результаты: лихорадка прекратилась, черты лица приняли спокойное выражение, лихорадочный румянец исчез и сменился страшной бледностью из-за большой потери крови, одним словом, состояние здоровья раненого уже не внушало никаких опасений.
Проснувшись, миссионер увидел сидевших у его постели охотников, которые следили за ним тревожными глазами. Он улыбнулся и слабым голосом, до глубины души тронувшим охотников, сказал:
— Благодарю вас, братья, за то, что вы позаботились обо мне… Господь наградит вас за это… Я чувствую себя гораздо лучше.
— Слава Богу! — сказал Валентин. — Теперь вы скоро и совсем будете здоровы, отец мой, хотя в первое время я даже не смел надеяться на такой благополучный исход.
— Неужели?
— Да, ваша рана, хотя и очень серьезная, не опасна, и через несколько дней, если вам необходимо, вы можете заняться своими делами.
— От всего сердца благодарю вас за приятное известие, дорогой Валентин, я уже и счет потерял, сколько раз вы спасали меня от смерти.
Охотник покраснел.
— Не говорите об этом, отец мой, — сказал он, — я только исполнил священный долг каждого человека. В состоянии ли вы будете поговорить с нами несколько минут?
— Да, говорите, друг мой
— Я хотел бы попросить у вас совета.
— Голова моя еще очень слаба, но вы знаете, как сильно я вас люблю, Валентин. Скажите мне, что вас печалит, и, может быть, я и в самом деле подам вам полезный совет.
— Думаю, что так, отец мой.
— В таком случае, говорите, потому что иначе вы не стали бы просить помощи у меня. Вы говорите, что это дело очень серьезное?
— Да, очень серьезное.
— Говорите, я вас слушаю.
И миссионер поудобнее улегся на постели, приготовившись слушать охотника.
ГЛАВА VII. Свидание
На другой день на рассвете Курумилла отправился в деревню Единорога и к вечеру уже вернулся в пещеру.
Вместе с ним прибыл и вождь команчей. Сашем глубоко уважал отца Серафима и его прекрасный характер, и очень жалел, что миссионер был ранен.
— Отец, — сказал он ему, — кто эти злые люди, которые осмелились ранить вас, тогда как вам Владыка жизни открыл тайну быть счастливым… Эти люди умрут, кто бы они ни были.
— Сын мой, — отвечал кротко монах, — я не назову вам имени несчастного, который в минуту исступления поднял руку на меня… Мой Бог — Бог мира: Он добр и повелевает людям прощать обиды и платить добром за зло.
Индеец с удивлением смотрел на миссионера. Ему казались непонятными эти странные заповеди любви и милосердия. Воспитанный в кровожадных правилах своей расы, убежденный, как и все краснокожие, что первая обязанность каждого воина состоит в том, чтобы мстить за нанесенные ему обиды, он признавал только один свирепый закон прерий, который гласит: око за око, зуб за зуб. Но как ни суров этот закон, в этом нельзя обвинять обитателей прерий, где засады расставлены на каждом шагу и где безжалостная смерть подкарауливает свои жертвы за каждым углом.
— Сын мой, — продолжал отец Серафим, — вы великий воин, вы много раз мужественно переносили нестерпимые мучения у столба пыток, что, по-моему, в тысячу раз хуже самой смерти… Точно также не раз и вы сами мучили врагов со свирепой радостью… Я, впрочем, не ставлю вам этого в вину, потому что эти понятия вы всосали с молоком матери. Нажав коленом на грудь врага, вы безжалостно убиваете его, но вам, наверное, никогда не приходилось еще пощадить кого-нибудь в битве?
— Никогда, — отвечал индеец, в глазах которого сверкало чувство удовлетворенной гордости. — Единорог отправил много собак-апачей в благословенные прерии, их скальпы висят у входа в его хижину.
