в этой школе – первый). Не прошло и недели, как они поняли, какими они были ослами, что не остались на острове, но было уже поздно: мало-помалу они привыкли и стали такими же обыкновенными, как ты и я или младший Дженкинс. И знаешь, что всего грустнее? Понемногу они разучились летать.
Поначалу Нэна привязывала их за ноги к кроватям, чтобы они не улетели во сне, а днём они любили притворяться, будто падают на ходу с омнибуса, но вскоре они перестали рваться с постелей по ночам и обнаружили, что, падая с омнибуса, расшибают себе носы. Прошло немного времени, и они уже не могли догнать собственную шапку, если она слетала вдруг с головы. Они объясняли это отсутствием практики: но, говоря по правде, дело было в том, что они больше не верили в Нигдешний остров.
Дольше других верил Майкл, хотя мальчики и смеялись над ним, вот почему весной, когда Питер прилетел за Венди, он видел, как она улетела. Она отправилась в путь в платье, которое соткала себе на острове из листьев и ягод. Она боялась только одного: как бы Питер не заметил, что платье стало ей коротко, но он был так занят рассказами о себе, что ничего не заметил.
Она думала, что они будут наперебой вспоминать старые времена, но новые приключения вытеснили из его памяти всё, что было прежде.
– Кто это Крюк? – спросил он с интересом, когда она заговорила о его заклятом враге.
– Неужели ты не помнишь? – изумилась она. – Ты ещё убил его и спас нам жизнь.
– Убитых я забываю, – бросил он небрежно.
Когда Венди робко выразила надежду, что Динь ей обрадуется, он спросил:
– А кто такая Динь?
– Ах, Питер! – вскричала Венди с ужасом.
Она рассказала ему про Динь, но он всё равно её не вспомнил.
– Их тут так много, – сказал он. – Может, она умерла?
Должно быть, он был прав, ведь феи долго не живут, но они такие маленькие, что и короткая жизнь кажется им достаточной.
Венди горько было услышать, что год для него промелькнул, словно день. А ей он показался таким долгим! Но Питер был всё так же мил, и они устроили чудесную весеннюю уборку в маленьком домике на верхушке дерева.
На следующий год Питер не прилетел. Она ждала его в новом платье – в старое она уже просто не влезала, но он так и не появился.
– Может, он болен? – сказал Майкл.
– Он никогда не болеет, ты ведь знаешь!
Майкл подошёл к ней поближе и прошептал испуганно:
– А может, его никогда и не было, Венди?!
И если бы Майкл не заплакал, Венди заплакала бы сама.
Питер прилетел на следующую весну, и самое странное было то, что он и не подозревал, что пропустил целый год.
Больше в детстве Венди его не видела. Ещё какое-то время она старалась не расти – ради него! А когда в школе ей вручали награду за прилежание, ей казалось, что она изменяет ему. Годы шли, а этот ветрогон так и не появлялся, и, когда наконец они встретились, Венди была уже замужем, и Питер для неё был всё равно что пыль на дне старой коробки, в которой когда-то лежали её игрушки. Венди выросла. Не надо жалеть её. Она была из тех, кто любит расти. Под конец она даже обогнала других девочек на один день – и всё по собственному желанию!
Мальчики все тоже выросли, песенка их спета, так что не стоит больше о них говорить. Вон, видишь, Близнецы, Задавака и Задира идут на службу? В одной руке у каждого портфель, а в другой – зонтик, и так они ходят каждый день. Майкл стал машинистом. Малыш женился на знатной даме, и теперь он у нас лорд. А видишь судью в парике, который выходит вон из той двери, обитой железом? Когда-то его звали Шалун. А вон тот бородатый, который даже сказки не может рассказать своим детям, был когда-то Джоном.
В день свадьбы на Венди было белое платье с розовым поясом. Странно, что Питер не появился в церкви и не заявил протест против заключения брака.
Прошли годы, и у Венди родилась дочка. Это слово нужно было бы вывести не чернилами, а золотой краской.
Её назвали Джейн. У неё всегда был немножко удивлённый вид, будто с той самой минуты, как она появилась на свет, на языке у неё вертелись всякие вопросы. Когда же она подросла и научилась говорить, она засы`пала всех вопросами, главным образом про Питера Пэна! Она очень любила слушать рассказы о Питере, и Венди рассказывала ей всё, что могла припомнить о нём, сидя в той самой детской, из которой когда-то они улетели. Сейчас это была детская Джейн, которую отец купил под три процента у мистера Дарлинга, разлюбившего лестницы. Миссис Дарлинг давно умерла и была позабыта.
В детской теперь стояли только две кровати: на одной спала Джейн, а на другой – няня. Конуры в детской не было, потому что и Нэна скончалась. Она умерла от старости. В последние дни ладить с ней было нелегко: она твёрдо верила в то, что она одна знает, как надо воспитывать детей, а все другие ничего в этом не смыслят.
Раз в неделю няня маленькой Джейн уходила вечером погулять, и тогда Венди сама укладывала Джейн. Вот тут-то и начинались рассказы. Джейн накрывалась с головой простынёй, притягивала к себе Венди и шептала в темноте:
– А сейчас что мы видим?
– Я ничего сегодня не вижу, – говорит Венди.
Ей всё кажется, что, если бы их услышала Нэна, она бы сказала, что сейчас не время для разговоров.
– Нет, видишь, – говорит Джейн. – Ты видишь, как ты была маленькая.
– Это было так давно, золотце! – отвечает Венди. – Ах, как летит время!
– А как оно летит? – спрашивает хитрушка Джейн. – Как ты, когда ты была маленькая?
– Как я? Знаешь, Джейн, иногда мне кажется, что я вовсе и не умела летать.
– Нет, умела!
– Ах, как это было чудесно, когда я летала!
– А почему ты теперь не летаешь, мама?
– Потому что я выросла, милая. Взрослые летать не умеют.
– Почему?
– Потому что летать может только тот, кто весел, бесхитростен и бессердечен. А взрослые уже не такие.
– А что это значит: «весел, бесхитростен и бессердечен»? Я тоже хочу быть весёлой, бесхитростной и бессердечной.
А иногда Венди говорит дочке, что видит что-то в темноте.
– По-моему, – говорит она, – я вижу нашу детскую.
– Да, – говорит Джейн. –
